В коммуне остановка!

Рэм поддерживал его под локоть, но, когда они уже вышли в коридор, у самой лестницы, Валька вдруг замер, вцепившись в перила. — Ты чего? Голова закружилась? Валька помотал головой, поднял бледное, совсем неживое лицо: — Я не могу… — прохрипел он. — Мне нельзя… — Чего тебе нельзя? — вскипел Рэм, который устал от неясности всего происходящего. Хотелось ответов. Сейчас же. Чтоб с места не сходя! Но Валька выглядел таким замученным, что Рэм удержал свои хотелки при себе. Шагнул к замершему как заяц в силках Вальке, осторожно погладил его по голове, пропуская завивающиеся пряди между пальцами. Странно. Раньше он обнимал Вальку, ерошил ему волосы, хлопал по спине, и жесты эти казались такими естественными. А сейчас простое касание казалось исполненным тайного глубокого смысла. Валька поднял на Рэма уставший загнанный взгляд, и у того сердце защемило от нежности и жалости. — Валь… Ну ты чего? Пошли уже, — Он аккуратно потянул Вальку за локоть, но тот, такой легкий, кажется дунь, и полетит как птичье перышко, встал, словно врос в пол, словно был чугунным памятником самому себе. — Нет, — повторил он уже тверже. — Я не могу. Я вернусь. — Куда? Снова к этому… упырю? На лице Вальки мелькнула тень непривычного ехидства: — А как же герой-коммунист? Рэм на подначку не купился: — Мы уходим. Слышишь? И наткнулся в ответ на закаменевшее в упрямстве лицо: Валька начал пятиться обратно в темный коридор, неотвратимо ускользая туда, к чему-то мерзкому, страшному, неправильному. И удержать его у Рэма никак не получалось, ну не волоком же отсюда волочить? — Ладно. Хорошо. — Он закивал, соображая, — Но полчаса-то у тебя есть? Пол часика, Валька! Успокоишься и пойдешь назад, а то стыдобища, явишься к герою чекисту зареванный, встрепанный. Валька остановился, потом медленно кивнул, потом снова замотал головой яростно: — Нет! Не могу. Не вернусь к нему! Не смогу! У него начиналась истерика. Рэм уже видел, как успокаивали не контролирующих себя, пощечинами, жесткими, хлесткими. Он шагнул к Вальке, обхватил ладонями его лицо, посмотрел в несчастные перепуганные глаза, потом неожиданно для себя наклонился и коротко поцеловал теплые Валькины губы. До общежития шли молча. Несколько раз Валька замирал на месте, оглядывался, словно что-то тащило его назад, и каждый раз Рэм крепко ухватывал его за плечо или за локоть, и, не говоря ни слова, вел вперед. Общежитие уже не бурлило, не кипело, ребята спали, набираясь сил к новому дню. Они прошли в большую, пустую сейчас кухню. Рэм завел уже начавшего дрожать Вальку на кухню, пихнул в уютный уголок возле печки, поставил на огонь чайник. Налил в две кружки кипятка, бросил на стол упаковку печенья: — Попей, согреешься. Валька обхватил кружку пальцами. Не пил, просто сидел. Рэм его не торопил, тоже наслаждался минутной передышкой, он-то понимал, что этот вечер, тяжелый, трудный, еще не закончен. — Рассказывай, — отодвинул он наполовину опустевшую кружку. Валька свой чай так и не выпил, сидел, грея руки. — Рассказывай! Сейчас. — Что рассказывать? Рэм задумался на минуту. Вопросов было много, и спрашивать следовало в первую очередь о главном. — Как ты оказался на стройке? — Отправили. Валька даже глаз не поднял. — Кто отправил? — Как всех. Горком комсомола. Путевку дали. — Почему без специализации? — Забыли, наверное. Терпение у Рэма лопнуло, он встал со своего места, шагнул к Вальке, отставил кружку и вздернул его со стула, прижимая к стене: — Рассказывай! — Валька дернулся, вырываясь. — Я уже рассказал. Отпусти. — Рассказывай! — Рэм не выпустил, прижался всем телом, нависая, придавливая, не позволяя отвернуться, увильнуть. — Пусти! — Рассказывай! — теперь он ухватил острый Валькин подбородок, осторожно кончиками пальцев погладил по щеке и неумолимо приказал: — Рассказывай. И тогда Валька рассказал. Он пытался спрятаться за своей обычной отрешенностью, говорил монотонным голосом, но глубоко-глубоко запрятанные боль и страх прорывались, и тогда лицо искажалось в болезненной судороге и глаза вдруг начинали блестеть влажно. Рэм его так и не отпустил, держал за плечи, повторяя свое жестокое неумолимое: — Рассказывай, Загорский. — Я из Санкт-Петербурга… то есть из Ленинграда. Мы там все жили. Я, папа, мама, бабушка и дядя, мамин брат… у нас такая квартира была… огромная, светлая. Гости все время. Артисты… мама в театре пела в оперетте. Так после спектакля все к нам. До полуночи и не ложился никто. Пели, стихи читали, танцевали. Мы тогда смеялись много. Все время смеялись. Валька попытался улыбнуться, но губы только неловко изогнулись, словно он забыл, как это делается. Рэм попытался представить Вальку хохочущим, или поющим, или танцующим, беспечным пацаном. Получилось плохо. — А потом… Потом за папой пришли. — Кто пришел? — понял Рэм, и Валька вскинул на него загоревшийся ненавистью взгляд. — Эти. Ночью приехали. Пришли в форме… сапогами по паркету. Папу в наручники… как преступника… маму по лицу, когда к папе бросилась… — Он начал заикаться, хватать губами воздух, задыхаясь и это было так страшно, что Рэм не выдержал, обнял крепко-крепко, прижимая к себе, поглаживая между лопаток. — Рассказывай, — прошептал он, не желая слушать как разлетелась на части чья-то чужая счастливая жизнь, но остановиться сейчас на полпути было бы трусостью и подлостью. — Рассказывай, Валька. — У папы брат… был. Точнее, есть сейчас. Они с гражданской не виделись. А теперь оказалось, что он в Англии. В какой-то там группе антисоветской, а папа инженер-конструктор на оборонном заводе. Кто-то донес, что папа с братом общается, сведения ему ценные передает. Вот они и пришли. Он замолчал, и Рэм слышал только неровное дыхание, чувствовал, как бьется Валькино сердце. — Рассказывай, — шепнул в темные волосы. — А нечего больше рассказывать… Как в той считалочке английской — и никого не стало… У бабушки сердечный приступ, скорая даже не успела. Друзья вдруг куда-то подевались. Соседи и те шарахались, как от зачумленных. Маму из театра уволили. Потом сказали, чтобы съезжали. Квартира не наша, а ведомственная. И дача не наша. И машина с шофером. А у нас ничего нет и быть не должно, потому что мы враги… предатели. Мама спросила у того, в форме… Знаешь, Рэм, я лиц ни у кого не запомнил… и голосов тоже. Они все одинаковые, как у манекенов. И пуговицы вместо глаз, оловянные такие. Мама спросила у одного манекена, куда нам, а тот усмехнулся так… ответил, мол, утром за нами приедут и отвезут, куда положено. — Валька горестно вздохнул, и теснее вжался лицом Рэму в грудь. — Мы вещи собрали, а утром я пошел маму будить, а она не просыпается. Выпила снотворное. — Знаешь, Рэм… Она свое самое лучшее платье надела. Красивое. То, в котором на фотографии. Он снова замолчал. Рэм тоже ничего больше не говорил, только обнимал, пытаясь передать Вальке хоть немного тепла. А потом подумал — какие же они все дураки слепые, все, называвшие Вальку куклой и неженкой. Не заметившие, какой он на самом деле сильный. Столько потерять, потерять все: семью, друзей, и не перестать жить и дышать. Рэм попробовал представить, каково это, когда не будет отца, деда, не будет мамы, не будет братишек, сестры, не будет их крепкого теплого дома, Дружка на цепи и сирени в палисаднике. Враз все исчезнет, любимое дело, стройка, Сашок, и остальные, если выметет его холодным ледяным беспощадным ветром на обочину жизни? Валька отодвинулся. Лицо у него было осунувшееся, будто не спал несколько суток. Рэм усадил за стол, придвинул к нему кружку с чаем, и в этот раз Валька отказываться не стал, допивал уже остывший, и Рэм слышал, как негромко постукивают о край кружки Валькины зубы. — А этот хмырь тут с какого боку? — спросил, когда Валька допил чай. — Я устал, Рэм, — Валька смотрел жалобно и было его ужасно жаль, но разговор еще не был окончен. Нельзя сейчас его отпускать. Завтра снова закроется, запрется за непроницаемой стеной, не достучишься. Поэтому Рэм только взял Валькины ладони в свои, сжал ободряюще. — Рассказывай. Валька кивнул, нервно облизал губы, откашлялся. — Он из этих… В форме. Меня ведь тоже на допрос вызывали, думали, я знаю про дядю. А я не знал! Никто из нас не знал. — Он снова нервно облизал губы, и Рэм почувствовал, как леденеют в его ладонях мелко-мелко задрожавшие подрагивающие пальцы. — Там кабинет такой… Сначала чаем напоил, посочувствовал. Выслушал, кивал, говорил, что все будет хорошо, если сознаюсь. Всех отпустят, все по-старому будет. А что я мог сказать, если не знаю ничего! Тогда пришел другой. — Шефер? — Нет. Другой. Сказал, что, если и дальше буду упрямиться и откажусь помогать органам, со мной церемониться перестанут. Допросят по форме. — Это как? — не понял Рэм. — Тебя же и так… Валька издал какой-то невнятный звук: — Нет. Со мной просто беседовали по-хорошему. А потом… показали фотографии, как это, по-плохому. Что могут сделать с людьми. И со мной. — Он поднял на Рэма глаза. — Я испугался. Я так испугался, Рэм! Со мной еще ничего не сделали, а я испугался. Меня отпустили под подписку, и я сидел в нашей, то есть уже не в нашей квартире. Пусто. Никто не пришел. Не позвонил. Эти в форме все комнаты опечатали, кроме одной. И я все сидел, слушал шаги на лестнице и ждал, что и за мной придут. А потом пришел Шефер. Сказал, что может позаботиться обо мне, что никто меня пальцем не тронет. Сказал, что с отцом тоже поспособствует, — выговорил он по слогам, явно повторяя. — А?.. Ну?.. — Рэм никак не мог найти нужные слова, просто не знал, какие есть для этого слова. — А я взамен стану его любовником, — легко озвучил Валька. — А ты? — ляпнул от неожиданности Рэм и тут же мысленно себя обругал. Ну не дурак ли такие вопросы задавать? Но Валька не обиделся и не возмутился. — А я согласился, — сказал он так же легко и просто, только брови приподнял, словно бы удивился Рэмовой глупости. — Мне тогда уже все равно было. Хоть чертом в ступе, только бы не забирали снова в ту камеру. И только бы меня не били и не… не делали то, что с этими людьми на фото. Мне следователь показал их признания, они все, понимаешь, Рэм, все признались, что изменники. Один даже написал, что хотел товарища Сталина убить. И знаешь, что? — он наклонился близко-близко и прошептал, не прошептал даже, а просто обозначил губами, — Я бы тоже признался. Во всем. И подписал бы все, что просили. Потому что я трус, Рэм. Трус и сволочь. Они помолчали. Рэм пытался представить, а как бы он себя повел, Валька думал о чем-то своем. Потом продолжил, говорил совсем без эмоций, словно не осталось у него уже сил ни на стыд, ни на страх. — Шефер обрадовался, затрясся весь. Сказал, что у него дачка есть, что мне там хорошо будет. Потом домой меня отвез вещи собрать. Он со мной хотел, но его вызвали. — Валька усмехнулся безрадостно, — Родина, наверное, в опасности оказалась. Арестовать срочно кого-то нужно было. А когда меня на дачу повезли, я понял, что не смогу с Шефером, не смогу и всё! Сказал шоферу, чтобы в театр завез, у меня там… друг был. Он вообще-то мой преподаватель, но не только. — Угу, — только и смог выдавить из себя Рэм, на большее его уже не хватило. — Этот человек мне направление дал и билет на поезд. Денег немножко… и… Ну и все. Я сел и поехал. В поезде кто-то одеждой поделился. Я замерз совсем. И боялся, Рэм, я все время боялся. Валька снова замолчал, а потом вдруг зевнул. Посмотрел на Рэма сонно. — Вот такой вот я. Трус. Ни допроса не выдержал, ни ноги не раздвинул. — Он снова издал этот странный звук, и Рэм понял, что это смех, тихий, покореженный, полный уже ставшей привычной ненависти и презрения к себе. «Мы все слепые идиоты… Думали, Валька нос задирает, презирает нас, а это он себя все время презирал», — осенило вдруг его. — Ну, хватит, — Рэм поднялся, потянул Вальку с табурета, тот поднялся, легкий, как тряпичная кукла. Он еле шел, путаясь в ногах, спотыкаясь, словно пьяный. В комнате уже давно было темно и тихо, так что они тоже молчали, Рэм помог Вальке раздеться, накрыл его одеялом и посидел рядом, держа за руку. К своей кровати Рэм и подходить не стал, знал, что бесполезно, не уснет он сейчас, может и никогда больше не уснет спокойным здоровым сном человека, который живет в самом лучшем правильном мире и делает нужное и правильное дело. Нет, то что в мире полно всякой сволочи недобитой, Рэм знал. Помнил рассказы отца о том, как с белыми воевал. А у дружка его, у старшего брательника, вся спина в шрамах от нагайки была, в царской охранке старались. А еще у отца друг был, приезжал как-то погостить, хороший мировой был мужик! Столько всего интересного Рэму рассказал, а на прощание еще и командирский бинокль подарил, с которым Рэм не расставался. Так у него на одной руке ногтей не было, отец потом рассказал, что это в гражданскую в плену пытали, выдирали ногти, а новые так и не наросли. Но так это же на войне было! И жестокость вся от врагов, от империалистической сволоты! Разве может быть, чтобы сейчас, в Советском Союзе творились такие дикие вещи? Чтобы стиралась из жизни, будто и не было ее никогда, целая семья? Чтоб вот так… Без суда и следствия? Чтобы делались дикие предложения скотские, как Вальке? «Может, — тихо, но убежденно шепнул внутренний голос. — Ты напрягись, вспомни хорошенько!» И Рэм вспомнил. Ему тогда тринадцать было, он с ребятами на ночную рыбалку пошел, но забыл нож. Пришлось вернуться. Тогда он впервые увидел, как отец напился. Не на веселых дружеских посиделках, а в одиночку, остервенело, стопку за стопкой. Мать сунулась было, но отец, впервые на рэмовой памяти, рявкнул что-то злое. Она не обиделась, только головой сокрушенно покачала, увидела оторопевшего Рэма и замахала ему, уйди, не до тебя! Он уже позже подслушал их разговор. Оказалось, что старого приятеля отца арестовали. Рэм вспомнил, как мать испуганно начала: — Да разве ж он враг… Гриша, вы же всю войну вместе… — Но под взглядом отца осеклась и замолчала. А вскоре за Федором Петровичем и семья его исчезла, Рэм тогда подумал, переехали просто, только удивился мимолетно, что так быстро, никто не видел, как вещи выносили. Потом вспомнились и собственные жестокие слова: «Взяли, значит виноват!» Виноват? Это, выходит, Валька виноват? Он враг? Предатель? Про таких Шефер говорил: «Рвать без пощады». И рвать должен он? Рэм? Он вспомнил чудные глаза — прям как сирень за окошком, вспомнил, как трясло Вальку, вспомнил гордое лицо женщины с фотографии в красивом платье. Потом в этом же платье Валька её и нашел. Она тоже была врагом? Виски заломило от резкой пронизывающей боли, и Рэм, сжав их ладонями, мерно покачивался из стороны в сторону, и чувствовал себя потерявшимся в глухой опасной чаще. Как туда забрел? Непонятно. Куда идти? Неизвестно. Так и просидел, пока общежитие не начало шумно вздыхать, потягиваться, вяло перебрасываться то шутками, то руганью. Наступил новый день.