В коммуне остановка!

Рэм поплелся в комнату, первый раз в жизни не предвкушая новый день, а почти боясь его. — Рэм? — из-за двери ему махнул Костя. — Иди скорее, Загорский твой… Валька с полыхающими от жара щеками и запекшимися губами даже глаз не открыл, когда Рэм присел на край кровати, только ресницы дрогнули. — Валька, — позвал Рэм. — Ну как же так? Что же теперь? — Ты плача Ярославны-то не устраивай, — заметил рассудительный Костя, — Ну простыл, с кем не бывает? Отлежится. Сашок, ты окно прикрой! — крикнул он начавшему утреннюю зарядку Сашку. — Смотрите, нежности какие, — буркнул тот, но окно закрыл, — Не сахарный. Все мы болели и ничего. Рэм потерянно смотрел на Вальку: всё правда, и он сам болел, и Сашок тоже, и Костя — зимы в Магнитогорске суровые. Но он, Рэм, сильный, привычный, а Валька… И Валька сильный, — одернул он себя, не стоит обманываться мнимой кукольной хрупкостью. — Нда… Комендант опять злиться будет или жалобу на Загорского накатает. — Валька заболел! — Ну, знаешь… — Сашок пожал плечами. — Двор не расчистил, там еще покрасить что-то надо было, и вообще, за нашим Иванычем никогда не заржавеет кляузы писать. А болен, не болен… Потом разберутся. Может, турнут его отсюда, подселят нормального парня. Рэм хмуро кивнул, понимая, что фамилии Загорского лучше не всплывать сейчас ни в каких бумагах, но разве объяснишь это вредному коменданту? Так что он просто пошел к подсобке, взял лопату, метлу. Сашок, выглянувший из комнаты, недовольно наблюдал: — Снова-здорово! На колу мочало, начинай сначала, да, Рэм?! Я-то думал ты понял, что это за кукла… Мозги на место встали, а ты… — Что я? — Рэм развернулся так резко, что Сашок отшатнулся, — Что я? Я помочь хочу! Ну не получается у него! Ну сглупил где-то! Оступился, не то сказал, не так сказал, так что ж, сразу крест на человеке ставить? На шум из комнаты в коридор вышел Костя, за ним Степан. — Что? Тоже отговаривать начнете? Бросить его скажете? Пусть сам выплывает? Эх, вы… — горечь, поутихшая вроде от усталости и недосыпа, снова плеснула волной где-то в горле. Он обвел взглядом замолчавших ребят, подумал: «А знаю ли я этих людей?» — Что молчите? А если я, слышишь, Сашок, я оступлюсь, у меня за спиной тоже смеяться будешь и руки не подашь? Эх, вы… — повторил Рэм, — А еще советские люди! Он со злостью врезался лопатой в пушистый снег и швырял его за спину, надеясь хоть немного выплеснуть сжигающую его обиду. Неужто прав Валька? И это он, Рэм, слепой? — Да осторожней ты! Несешься, как трактор! — раздалось за спиной. Не веря ушам Рэм обернулся, Сашок возмущенно сверкал глазами, вытирая рукавицей мокрое лицо. Рядом с ним валялась огромная дворницкая лопата. — Ну, что смотришь, — он смущенно отвел взгляд. — Не прав был, признаю. Сейчас мы вдвоем управимся… — А Костя со Степкой батареи на втором этаже покрасят, Загорский еще вчера не успел. Ну и вечерком глянем, где там еще пошуровать надо. И девчатам сказали, они глянут, что там с кукл… в смысле с Загорским. У них мед был, мед знаешь, как от болезней помогает? Рэм? Рэм, ну что ты уставился! Я ж сказал, ну ошиблись. Эй, Рэм… ну чего ты… Да пусти ты, чего, как баба! Сашок растерянно бубнил, отпихивая от себя крепко обнявшего его Рэма. С уборкой снега управились быстро, Сашок помчался сразу в гараж, а Рэм побежал убирать инструменты, ну и глянуть, как там Валька. Вопреки рэмовым страхам, хуже Вальке не стало, даже наоборот, он уже не был таким пугающе ненормально горячим и мирно спал. Даже прохладный компресс на лбу ему не мешал, Рэм полюбовался немного на спящего Вальку, украдкой поправил растрепавшиеся чуть влажные волосы. Отметил, что на тумбочке стоит аккуратно прикрытый салфеткой чайник и пирожки на блюдце. Пахло от чайника мятой и медом. Ни у кого из парней таких изысков не было, значит, девочки позаботились, понял Рэм, и на душе снова стало тепло. — Ты поправляйся, Валька, — шепнул на ухо. — Поправляйся. Глянул на громко тикающий на Колькиной тумбочке будильник: времени оставалось в обрез. Рэм вылетел в коридор, и чуть не сбил с ног стоявшего у самой двери человека. — Глаза разуй! — начал было он, но за горло его тут же как стальными тисками ухватило, сжало, а потом потащило по коридору. Рэм, задыхаясь, извивался, но шапка как назло упала на глаза, а бекеша теплая, конечно, но в ней и не размахнешься как следует, тяжелая, движения сковывает. Так что он старался хотя бы не упасть, хрипел, да дергался бестолково. В ответ на его трепыханья Рэма приложили спиной и затылком об стену, да так, что в ушах зазвенело, но хватка на горле самую малость ослабла, и шапка с головы слетела. Рэм заморгал, жмурясь, перед глазами все плыло, а когда картинка наконец стала четкой, не поверил своим глазам: — Вы? — выдохнул хрипло, просипел пораженно. Близко-близко на него в упор смотрели серо-желтые глаза майора Шефера. Надо же. И не скажешь, что силища такая, ростом чекист был с Рэмом почти вровень, но в плечах поуже, да и сам весь был узкий, гибкий, как хлыст. Так что Рэм снова попытался вырваться, но чекист не позволил, оскалился то ли от злости, то ли насмехался уже — и не понять было, и Рэм никогда человека в такой ярости еще не видел, когда и человеческого-то в нем словно и нет совсем. — Ах, ты, щенок паршивый, — Шефер еще раз приложил Рэма о стену. — Ты откуда взялся вообще! Как посмел? Как посмел, я тебя спрашиваю? Я тебе глотку вырву, щенок! Мальчишка! «Вырвет», — поверил Рэм, задыхаясь в этой стальной хватке. Теперь Шефер ничем не напоминал ни красавца-чекиста героического, ни вчерашнего вальяжного уверенного в себе хозяина положения. «Тоже ночка-то не задалась», — злорадно подумал Рэм, отмечая и бледность, и общую помятость, и синяки под глазами. — Пустите! — прорычал он в ответ, вспоминая, что не пальцем деланный и вырываясь наконец из захвата, — И не орите здесь! Разбудите. Кто спит, он говорить не стал, но Шефер понял без объяснений — существовал лишь один человек, чей спокойный сон был важен для них обоих. — Почему он спит? Не на работе? — Заболел после вчерашнего, — буркнул Рэм, потирая горло. — Вы бы оставили Вальку в покое. У него жар сильный. Шефер молчал, всматриваясь пристально в лицо, потом глянул на дверь комнаты. — Ему поспать надо, — Рэм сам ухватил его за запястье, — Я же сказал, что плохо Вальке. Но Шефер его не дослушал, развернулся круто, словно на плацу, и легко побежал вниз по лестнице. Рэм привалился к стене, потер горло. Что делать, он не знал. Работалось ему неспокойно, вместо обеда хотел в общежитие смотаться, проверить, как там Валька, но его ухватил за рукав Костя: — Да не суетись ты. Я Нину попросил, она заглянет, присмотрит. Она знаешь какая? Курсы медсестер закончила. Будет дальше учиться, хирургом хочет стать. — Баба?.. В смысле, девушка-хирург? — Сашок даже ложку до рта не донес. — У нас равноправие! Шпалы-то девушки укладывают, и на стройке с нами работают! И вообще, не царские времена, когда у женщин прав не было, а Ниночка очень умная, — тут же набычился Костя. — Ладно-ладно. — Сдал назад Сашок, придвинув к Рэму тарелку с солянкой. — Поел бы, ничего с твоим Загорским не будет, девчонки присмотрят. Рэм кивнул, но несмотря на то, что он так и не позавтракал, кусок в горло не лез. Девчонки присмотрят. Только что они сделают, если Шефер заявится? К концу дня он так извелся, что Сашок во время очередной погрузки подскочил к нему: — Шабаш, Рэм, дуй уже отсюда. — Я ж еще… — Ну, прокачусь еще пару ходок, делов-то. — Отмахнулся Сашок. — Дуй, пока я не передумал. На проходной Рэма остановили: — Васильков? В отдел кадров зайди. Срочно. Ругнувшись под нос, Рэм побежал по коридору, не постучав, вошел в кабинет: — Дядь Вась! Ну что? Пожар? Василий Петрович против обыкновения не обругал Рэма за панибратство, даже головы не поднял от документов. — Загорский сегодня на смену не вышел. — Да заболел человек. — И может не выходить, — ровным голосом продолжил Василий Петрович. Рэм почувствовал, как по спине стекла холодная струйка пота, колени противно задрожали: неужто нажаловались на Вальку? Иваныч? Или Шефер? — Как же так? — хрипло спросил он. — Почему не выходить-то? Поправится и выйдет! Василий Петрович все-таки оторвался от бумажек, посмотрел на Рэма: — Может не выходить на работу в столовую, потому как освободилось место в ДК. Пусть болеет спокойно, потом приходит. — Как освободилось, — не понял Рэм. — Никто ж не уезжал. Дядь Вась, а что вообще происходит? Василий Петрович достал из лежащей на столе пачки папиросу, закурил: — А то и происходит, что заглянул сюда товарищ Шефер, дружески указал мне на ошибки, а именно: неправильное распределение кадров. Человек со спец образованием, а его поставили тарелки мыть, да улицу мести. Я замечание учел, ошибку исправил. Так что передай Загорскому, как поправится — пусть выходит на работу в ДК. Всё. В комнате было свежо и вкусно пахло свежезаваренным чаем, Сашок валялся на кровати, листал «Технику молодёжи», Валька не спал, он и Костя что-то мирно обсуждали. — Валька! — Рэм шагнул к кровати и остановился, — он же только с мороза, дурак! — Ты как? Ты много не говори сейчас, горло не напрягай, и ты знаешь, ты лучше поспи. Когда болеешь, надо спать и пить много, спать и пить. — Угу. Мой батя, оказывается, болел просто, а мы с мамой думали, он пьяница запойный, — прокомментировал Сашок. В комнате повисла тишина, потом Валька наморщил нос и прыснул от смеха, тут же закрыл рот ладонью, виновато посмотрел на Сашка: — Извини… Нехорошо над таким смеяться. Но рядом не удержавшись хохотнул Костя, а Сашок махнул рукой: — Да ладно, чего мне — рыдать что ли? Лучше уж смеяться. А ты, Загорский, про график не забывай. Валька страдальчески поморщился, и только сейчас Рэм обратил внимание на аккуратный листок, на котором четким почерком было написано, когда и какие лекарства принимать. Рядом стояли пузырьки и лежали пакетики с порошками. — А это откуда? Костя пожал плечами: — У девочек спроси. Но девочки, к которым Рэм пришел с благодарностью и упаковкой пряников, оказались ни при чём. — А это товарищ Шефер, — с гордостью сказала Лида. — Пришел, передал лекарства. Представляешь, что за человек? О каждом помнит! — Представляю, — растерянно ответил Рэм. — Хотя… нет. Совсем не представляю. Он поднимался на свой этаж, пытаясь осмыслить произошедшее, когда у окна лестничного пролета увидел уже знакомый силуэт. Шефер курил, глядя в окно. — Опять вы? — Опять, — легко согласился Шефер, он удобно устроился на подоконнике, вытянув длинные ноги. Похоже успел взять себя в руки, больше ничего не выдавало в нем дикого яростного хищника, но Рэма уже было не обмануть. «Я тебя видел. Я знаю, что ты за тварь», — подумал он, останавливаясь в пяти шагах. — Не бойся, — в полумраке Рэм скорее почувствовал, чем увидел усмешку в мягком хрипловатом голосе. Шефер, не вставая, протянул руку, на ладони матово блеснул портсигар: — Курить будешь? — Не курю, — Рэм оперся на перила. — Красивая вещь. — Семейная реликвия. — Шефер спрятал портсигар в карман, выпустил в потолок тонкую струйку дыма. — Поговорим? — Поговорим. — Близко Рэм подходить не стал, так и остался стоять двумя ступеньками ниже. — Уйди, — Шефер выдохнул дым в сторону Рэма, точно хотел вовсе сдуть его с лестницы. — Вы ж поговорить хотели, — растерялся Рэм, не сообразив. — Вообще уйди. С дороги моей уйди. И из его жизни уйди! — Теперь за медовой мягкостью слышалась недавняя остервенелая ярость. — Нет, — твердо сказал Рэм, — никуда я не уйду, я комсомолец и не позволю… — Комсомолец, — перебил Шефер, — ты вообще представляешь, кто такой Валентин Загорский? — Это не важно. — Важно. — Шефер сделал еще одну глубокую затяжку. — Важно, комсомолец. Ты знаешь, что он звездой восходящей был на курсе? Что знатоки с мировыми именами в один голос говорили: такие таланты раз в сто лет появляются! Ему сцена нужна, комсомолец. Настоящая. Большая. Ему учиться надо, развиваться. Танцевать. Ты видел, как он танцует? Он парит над сценой. Летает. Партию Тибальда танцевал, и как! — Шефер прикрыл глаза, откинулся затылком в стекло, и замолчал. Рэм тоже молчал, осмысливая. Кто такой Тибальд он не знал и что за партия такая, тоже, но сообразил, почему Шефер попросил, чтоб Вальку в дом культуры перевели. Не из доброты вовсе, а чтобы Валька сравнил и понял, что он потерял. От подлости замысла дух перехватывало. — Чего молчишь, комсомолец? Не место Валентину на вашей стройке. Тебе самое место, а ему — нет. Ему блистать надо, ему рукоплескать будут, он к этому с пяти лет, между прочим, шел. — Так вы же у него все и отняли! — отмер наконец Рэм. — Он мне все рассказал, что с ним сделали, как его там у вас… обрабатывали! Даже в полумраке он увидел, как побелело лицо Шефера, тот вскочил с подоконника, отшвырнул недокуренную сигарету. — Я его и пальцем не тронул, — прошипел он, нависая над стоящим несколькими ступенями ниже Рэмом. — И другим не позволил. Так… попугали немного, умней будет, глупостей не натворит. Ты вообще представляешь, что мне пришлось сделать, чтобы его из-под следствия вытащить? — Он и так не виноват был! — Да какая разница! Виноват — не виноват! Детский сад. — Фыркнул Шефер. — Я его вытащил. Со временем бы и в театр вернул. И на сцену. Будущее ему устроил. А ты, комсомолец, ты что ему можешь дать? Клуб ваш шоферской? Два притопа, три прихлопа? — Шефер вдруг осклабился, хлопнул себя ладонями по бедрам и под чечеточный перестук пропел гнусаво: — Эх яблочко, куда котишься! В комсомол попадешь, не воротишься!.. Не дури, комсомолец — уйди! Рэм подавленно молчал. Все, что говорил Шефер, было правдой, только вывернутой наизнанку, чудовищно искаженной: — Нет. Все неправда. — Что неправда? — Вы не этого хотите. Не сцены для Вальки, не славы. — Не этого? А чего же я хочу, комсомолец? — Вы просто его хотите. Себе. Целиком. — А ты нет? Не ври только, уж я-то знаю, как Валечка может с ума свести, даже такого телка деревенского, как ты. Рэм упрямо качнул головой — не будет он сейчас о своих хотелках думать: — Отстаньте от Вальки. Он… он не хочет с вами. И не захочет. Шефер подхватил брошенный на перила небрежно плащ, начал спускаться, поравнявшись с Рэмом остановился, сказал, глядя перед собой: — Захочет. Убежал, потому что испугался. Не понял. Я ему объясню, и он захочет. А ты не мешайся под ногами. Раздавлю. И пошел вниз, а Рэм стоял, слушая, как затихают постепенно четкие чеканные шаги.