1.
5 января 2021 г., 20:18
«Твои воспоминания о светлом прошлом — твои самые страшные кошмары.»
плохой сон кошмар.»
Зеркало по утрам никогда не радует отражением в него смотрящего, но сегодня всё ещё хуже обычного. Глаза покрасневшие, веки набухшие, губы искусаны в кровь, на голове гнездо из волос, которые Гук во сне терзал руками и на их укладку потратит минимум минут двадцать.
— Как же хреново, — он пытается расчесаться, но гребешок остаётся в волосах. Забив на это, он прямо так идёт пить кофе.
1 сентября, 2018
— Чонгук! Чонгук! — Чон младший слышит, как его окликают, и оборачивается. Он уже по колено в воде и, слава Богу, не успел забежать дальше, ведь ещё полметра, и его бы сбила с ног или намочила по пояс очередная волна. — Намочишь трусы, и что мы делать будем? Давай выходи, а то заболеешь ещё, — Тэхён стоит на берегу, и вода омывает только его ступни и голени. Холодный океанический ветер раздувает запáхи его кардигана, портит укладку на голове и морозит те части тела, которые не прикрыты тканью одежды. А Чонгук веселится. Ему всего пятнадцать, жизнь бьёт ключом, энергию хочется выплёскивать наружу. Он разбрызгивает воду ногами и бежит вдоль берега, радостно что-то выкрикивая. Чон старший смотрит вдаль, на голубую гладь, освещаемую закатом, и чувствует, как в груди становится тепло, а на душе спокойно. Океан всегда напоминал ему покойных родителей, которые так часто водили их с Гуком плескаться в ледяной воде, в детстве не казавшейся им такой уж ледяной. Парень шепчет что-то себе под нос, слова благодарности, какие-то просьбы, но из-за шума воды ничего не услышал бы даже стоящий с ним бок о бок, что уж говорить о младшем, который убежал метров на тридцать и фотографировал заходящее солнце. Наигравшись и изрядно вымокнув, Чонгук возвращается к Тэхёну, всё ещё что-то бормочущему и смотрящему вперед в одну точку. Тот будто смотрит прямо на солнце, от чего глаза должны слезиться и болеть, но он даже не моргает, что Гука слегка напрягает. Он подходит к нему ближе и показывает одну из фотографий. — Хён, смотри, — он ждёт реакции, суёт телефон прямо в лицо, но отдачи никакой. Убирая от лица телефон, он машет ладонью перед его глазами, но Тэхён будто под гипнозом: продолжает пустым взглядом пялиться на солнце, которое яркой точкой отражается в потускневших, посеревших зрачках. — Эй, Тэ? Ты чего? — мальчик начинает медленно пятиться назад, когда до сих пор неумолкающий брат обращает внимание на него, поворачивает голову медленно, будто заторможенно, и смотрит так же холодно и безжизненно. «Как мёртвый», — мимолётная мысль в голове Чонгука сразу отзывается эхом, отбивается от стенок подсознания и усиливается с каждой секундой, повторяется такое количество раз, что он закрывает уши руками и говорит вслух, умоляет брата перестать. Умоляет не смотреть на него так, сказать хоть что-нибудь, умоляет ожить. Но вместо этого в глазах темнеет, всё затуманивается, и он не видит больше ничего, кроме полумертвого Тэхёна, губы которого безмолвно движутся, будто он что-то говорит; ничего не слышит, кроме фразы, которую сам бессознательно прокручивает в своей голове по кругу в сотый раз и продолжает делать это до момента, когда просыпается в своей кровати в холодном поту и с мокрыми от слёз щеками. Дыхание сбито к чёрту, грудь поднимается и опускается с бешеной скоростью, а телефон на тумбочке играет надоевшую за столько лет мелодию будильника, сменить которую руки не дойдут, кажется, никогда. «Это был просто очередной***
Сегодня уютная кафешка в центре Беверли Хиллз — самого дорогого района Лос-Анджелеса — прямо-таки кишит посетителями. В этот пасмурный сентябрьский день многие прохожие, замечая оформленную в пастельных бежево-розовых тонах вывеску с надписью «sweet coffee», решают спрятаться от дождя и провести полчасика за чашкой горячего эспрессо или ягодного чая. Чонгук хоть и не умеет заваривать хороший кофе (за него это делает по утрам кофемашина), но с должностью официанта справляется отменно. Пусть он и «бизнесмен», но его «бизнес» процветает и без его присутствия. Работает в этом месте он для личного удовольствия и заполнения абсолютно пустого дневного расписания, которое могут разбавить только внезапные планы или срочные встречи. Чон, конечно, не запоминает каждого обслуживаемого клиента, ведь за день их может прибыть от двадцати до пятидесяти человек. А когда забыл в начале смены прихватить блокнотик для записи заказов, то в памяти нужно держать ещё и пожелания каждого клиента. Кажется невыполнимым, но за это хорошим официантам щедро платят. Конечно, вежливостью Гук не блещет — у него всё просто: «Решили, что будете заказывать?», «Спасибо за заказ» и «Могу ли я помочь чем-то ещё?». Ничего лишнего. К концу смены его рука устала строчить зазубренные названия пирожных и коктейлей. Но ему осталось продержаться ещё час, рабочий день закончится и, уставший, но в какой-то мере довольный собой, он вызовет такси до дома. — Добрый день, вы определились с заказом? — Чонгук сжимает в руке чёрную гелевую ручку и записывает на чистом листке номер столика, который обслуживает, а потом ставит точку на новой строчке и поднимает взгляд на двух парней. Один из них, подмечает Чон, выглядит весьма упитанным, но это никого не удивляет, — подобное в Америке норма — а его и подавно. Второй же выглядит серьёзным и мрачным. Он одет во всё чёрное, а лицо и ладони бледны, как фарфор, что создаёт необычный контраст и заставляет Гука задержаться на разглядывании симпатичного, несмотря на оттенок кожи, клиента. — Двойную порцию «кремового блаженства» и ванильный молочный коктейль с орео и взбитыми сливками. С двумя трубочками, пожалуйста, — пухлый парень мило улыбается и достает из чехла ноутбук, подключая зарядный провод к ближайшей розетке и поднимая крышку. Чонгук смотрит в сторону чёрно-фарфорового парня, а тот коротко кивает, давая понять, что больше ничего они не закажут, поэтому Чон благодарит за заказ и обещает принести его как можно скорее. Он еле заметно кланяется и идёт к стойке, повернувшись к ним спиной, но что-то не так. Он почему-то ощущает себя слабым и открытым, будто каждый видит его насквозь, может заглянуть в самую душу, узнать все его слабости и задеть за живое, подобрав пару колких фраз. Это чувство не даёт ему покоя до конца рабочего дня. Он старается меньше контактировать с людьми, насколько это возможно с учётом его положения, но получается не очень хорошо. Ему некомфортно переодеваться из формы в уличную одежду, покидать заведение. Гук постоянно оглядывается: когда набирает таксиста, когда ждёт машину, даже когда выходит из неё и останавливается перед домом. Это чувство преследования отпускает его только тогда, когда он запирает за собой входную дверь и умывается холодной водой из-под крана на кухне, где после усаживается за стол и проверяет время. Личный рекорд, половина седьмого вечера. Чонгук даже усмехается и думает о том, что у него есть ещё час одиночества.***
— С днём рождения, Гук-и! — Чимин вроде взрослый человек, а прыгает возле Гука, словно настоящий ребёнок. — Ненавижу этот день. Кратко и ясно. Пак слегка опешил, кусая потресканные губы и поднимая на Чона виноватый взгляд. — Я знаю, Гук, и прекрасно понимаю тебя. Но, думаю, последнее, чего бы хотел Тэхён в твой день рождения — это того, чтобы ты грустил. Чонгук глубоко вздыхает, прикрывая глаза и расслабляясь. Слышит шаги, видимо, Чим ушёл, но даже не думает открывать глаза. Прокручивает воспоминания в своей голове, делая тем самым самому себе чертовски больно. Вспоминает брата, его уверенный, слегка грубый голос, задорный смех и лукавую улыбку, проницательные глаза янтарного цвета. Вспоминает то ласковое «Гук-и», которое даже в сравнение с чиминовым не идёт. А после открывает глаза и оказывается в суровой реальности, где Тэхёну нет места. Пак держит маленькую коробочку в руках, на которую Чон сразу же засматривается, по-доброму щурясь и переводя хитрый взгляд на мужчину. — Что там? — Всё тебе да расскажи, — коварная ухмылка, и Чимин отдаёт роскошную круглую коробку небольших размеров Чону в руки. Тот сразу начинает догадываться, что же там может быть. И его предположения оказываются верными. Момент, и изящный бриллиантовый браслет красуется на тонком запястье младшего. Только вот очень жаль, что Гук терпеть не может всякие драгоценные безделушки. Но эта добрая и такая солнечная улыбка Чимина всегда освещает Чонгуку путь. Даже сейчас, в этот ужасно мрачный день. Даже тогда, когда и сам не осознаёшь, куда идти дальше, а главное — как. Чон выражает своё наигранное восхищение, но всё равно благодарно улыбается, уважительно, но кратко кивая головой. Чим — самый близкий человек, который остался у него. Единственный, кому он может довериться сейчас, в самые трудные времена. Есть в этом человеке что-то такое родное… Это именно тот след, что оставил после себя Тэ. — Я так скучаю по нему, Чимин… Я не могу без него больше, — Гук шепчет едва слышно, обвивает шею Пака руками и прижимается к нему как можно ближе, укладывая голову на плечо и тихо всхлипывая, чувствуя, как солёные слёзы вновь начинают скатываться по лицу не в силах остановиться. — Боже, Чим, он был для меня всем. Всё вокруг напоминает мне о нём. Я думал, что время лечит, но даже спустя два года я не могу его отпустить. Я чувствую себя так же, как в тот день… Чимин лишь вслушивается в тихий голосок Чонгука, беспрерывно гладя того дрожащими пальцами по волосам и спине, пытаясь хоть немного успокоить. Притягивает ближе к себе, зажмуриваясь и целуя того в висок. — Я с тобой, Чонгук, я всегда рядом. — Он тоже так говорил, — Чон фыркает и глотает ком обиды, тяжело выдыхая. Тоскливая тишина нарушалась отчаянными всхлипами. Пак не знает, что сказать. Подавать ложные надежды Чонгуку фразой «всё будет хорошо» нет желания, ведь она так далека от истины. Но слушать его жалкие всхлипывания мужчине хочется меньше всего. — А помнишь, как он всегда называл тебя улиточкой, Мин-и? — вымученная улыбка появляется на лице младшего, когда он заглядывает в глаза напротив и выискивает в них то тепло, что сможет хоть немного согреть его абсолютно промёрзшую душу. И находит. — Безумие заразно, улиточка, — Чимин искусно пародирует своего покойного мужа, принимая весьма важный вид, слегка надломив брови и сжав губы в тонкую линию. Оба смеются горько, но искренне, пока в голове проносится образ дорогого человека. — Он был таким странным. — Именно из-за этого меня всегда и тянуло к нему. — И меня… Не успевает Чон договорить, как телефон в кармане его потёртых джинсов начинает вибрировать, уведомляя о звонке. — Гук. Голос Намджуна звучит крайне обеспокоенно, из-за чего парень напрягается, крепче сжимая телефон в руке. Сердце забилось в два раза чаще, и на пару секунд Чонгук подумал, что нет повода для волнений, но позже он вспомнил, что последний раз Джун говорил таким тоном, когда Рэйчел, младшая сестра того, пропала на пару дней. Тот раз был стрессом не только для Джуна, но и для Гука тоже, ведь они с Рэй всегда были в очень хороших отношениях. Повисает напряжённая тишина, и раздражённый Гук кидает нетерпеливое «ну», шумно вздыхая. Чимин в это время отходит от младшего, бросая на того непонимающий взгляд, а после усаживается в мягкое коричневое кресло, стоящее неподалёку. — Хосок… он… Вдох. — Чёрт, Намджун, ближе к делу, — всё тело напрягается до невозможности сильно, челюсти сжимаются. Глаза распахнуты, взгляд начинает бегать по стенам комнаты. Парень по сто раз в секунду облизывает пересохшие губы. Кажется, ещё мгновение, и Чонгук точно лопнет — настолько сильно он напряжён. — В коме. Выдох. Эта роковая ночь, безусловно, запомнится Чонгуку надолго. Казалось бы, куда может быть хуже после поминок любимого брата, за смерть которого ты до сих пор чувствуешь вину? Но пределом стало короткое и трагическое «в коме» от Намджуна.
