3.
3 июля 2021 г., 13:01
Этим вечером Чонгук возвращается домой промокшим до нитки. Капли холодной воды стекают по рукавам джута, по штанам и шнуркам, образовывая под парнем некое подобие лужи, стоя в которой он раздевается и бросает одежду на пол. Джинсы он также оставляет в прихожей и сразу поднимается по лестнице наверх, в свою комнату, там уже переодеваясь в домашнее.
Чимин предупредил, что домой вернётся поздно, и ужин готовить Гуку придётся самому. Что ж, это не проблема: яичница хороша не только как завтрак, но и как перекус перед сном.
Самая страшная галлюцинация — слышать голос покойного человека. Сначала тебе кажется, что это своеобразное чувство дежавю, ты думаешь об этом как о чём-то, что уже где-то слышал. Ты и вправду слышал, но если человек мёртв давно, то ты даже не придаёшь этому особого значения. Но два года — маленький срок, особенно если речь идёт о человеке, который был единственным, кто был с тобой с самого рождения и до своего конца. Единственным, кто был рядом всегда, когда ты в нём нуждался. Когда было весело и грустно. Он был для тебя всем, и ты был для него тем же. Потерять такого человека — это как потерять смысл существования.
Слышать отголоски своего потерянного смысла, будто кто-то сверху напоминает тебе о том, что прежнюю жизнь назад уже не вернуть. Она ушла, и теперь этот «кто-то» пытается надавить на больное, напомнить, что идти больше некуда и смысла спасаться нет.
Чонгук слышит голос Тэхёна часто, можно сказать, регулярно, но, кажется, никогда не сможет к этому привыкнуть. Он никогда не задумывается о том, что это что-то знакомое. Его сразу прошибает невыносимо сильная дрожь, и он закрывает уши руками, не в силах слышать голос любимого человека и ощущать его косвенное присутствие. Ему сразу хочется убежать, спрятаться в самом дальнем углу дома и свернуться калачиком, только бы скрыться от этого.
Гук на скорую руку состряпал себе ужин и, бездумно вглядываясь в моргающие на экране телевизора картинки, спокойно кушал. Он почти закончил, как среди бормотания ведущего какого-то шоу ему показалось, что его еле слышно зовёт до боли знакомый голос. У парнишки сразу пропадает всякий аппетит. Голос исходит не откуда-то из комнат дома, а будто из глубины подсознания Чона. Он сразу делает звук телевизора громче, пытаясь избавиться от внутреннего давления, но голос в голове становится только настойчивее и повторяет его имя снова и снова.
— Тэхён, — Чонгук отодвигает тарелку подальше от себя и прижимается лбом к поверхности стола, громко и резко выдыхая. — Прости, пожалуйста, прости, — он не слышит тихий скрежет своих ногтей о дерево, не чувствует слёз, что катятся по щекам. Всё, что он сейчас слышит и чувствует, — голос Тэхёна и его энергетику. — Уйди, прошу.
И всё прекращается. Никаких звуков. Его будто оглушило, будто его засунули в вакуумную коробку, и он намеренно задерживает дыхание. Он переводит испуганный взгляд на экран телевизора и видит, как по серому экрану бегают чёрные точки: из-за грозы вырубились все сети. Но характерного шипения не слышно, как и ливня, и грома.
До Чонгука не сразу дошло, что у него заложены уши, осознание пришло минут через пять, когда в доме выключился весь свет. Немного погодя он поднимается с места и, оставив недоеденную еду на столе, плетётся в комнату за аптечкой. Он даже не включает фонарик на телефоне, чтобы не споткнуться о ступени на лестнице. Какой-то свет идёт из окон, несмотря на то, что небо плотно затянуло тучами. Этого ему хватает, чтобы без приключений добраться до комнаты. А вот для поисков коробки с лекарствами и средствами для обработки порезов и ран ему точно понадобится дополнительное освещение. Он на ощупь находит выключатель на прикроватной тумбочке и зажигает ночник на батарейках, который парень оставлял на ночь из-за боязни темноты. Как бы по-детски это ни звучало, Чону никогда не было уютно засыпать без света.
Чонгук роется среди блистерных упаковок и бутылочек с растворами, сидя на кровати и держа аптечку на коленях. Он находит нужные ему капли для ушей и вату, справляется с обработкой первого уха быстро и успешно.
Когда Гук лежит на боку с ватой в правом ухе и смотрит в окно, по которому бьют тяжёлые капли дождя, то почему-то задумывается о том парне с зонтом. Юнги, кажется. Да, Юнги. Красивое имя. Интересно, как он дошёл до дома? Не намочил ли ноги в лужах? Где живёт; далеко ли от места, где он бесследно исчез? Почему он вообще исчез, даже не попрощавшись? Да кто так вообще делает, а? Это же некультурно и неэтично! Если только он ещё раз попадётся ему на глаза, он тому всё выскажет. Интересно, а они встретятся ещё раз? Хотелось бы, наверное. А у него есть девушка? Может, парень? Он симпатичный, нет, он просто не может быть одинок.
Эти мысли, а точнее, мысли о Юнги, с которым Чонгук виделся всего-то два раза, а разговаривал и то один, расслабляют и успокаивают. Он и не замечает, как исчезают волнения по поводу голоса, ушей, грозы, выключенного электричества. Он даже не думает об этом. Внутри него поселяется такое спокойствие, что он закрывает глаза и засыпает без единой плохой мысли.
***
Чимин вернулся, как и обещал, поздно, хоть и чуть раньше запланированного. К этому времени вновь включилось электричество, так как гроза утихла, и Пак слегка удивился бормотанию телевизора на кухне, полупустой тарелке на столе и отсутствию среди всего этого беспорядка Чонгука. Он быстро скидывает с себя пальто и, повесив его на вешалку в гардеробе, направляется наверх, в комнату младшего. После тихого стука в дверь, он приоткрывает её и, просунув одну голову, заглядывает внутрь. Среди темноты помещения сияет голубой свет ночника, а Чон мирно спит в своей двуспальной кровати, даже не укрытый одеялом или пледом. Губы Чимина искривляются в странной то ли доброй, то ли понимающей улыбке, и он тихо закрывает дверь, спускаясь обратно на первый этаж. Но спать он не собирается. Пак сидит в своём кабинете за ноутбуком ещё час с лишним, заканчивает то, что не успел на работе, а по окончании невыполненных задач снова поднимается наверх, чтобы лечь спать в своей комнате. Когда он проходит мимо мастерской Гука, — да, в свободное время и при наличии вдохновения младший любит порисовать (его картины получаются восхитительными, но кто бы ни делал его работам комплименты, Чон всегда отнекивается) — он замечает слабый свет, исходящий из узкой щёлки между дверью и косяком. Чонгук проснулся уже сорок минут назад. Он полежал с открытыми глазами какое-то время, а потом ему будто стрельнула в голову прекрасная идея. Он подскочил с кровати и, стараясь удерживать образ в голове максимально долго, быстрым шагом направился в комнату для творчества. — Гук-и? — Чимин приоткрывает дверь без стука и под слегка шокированный взгляд младшего делает шаг вглубь мастерской. — Уже половина второго ночи, чем ты занят? Чонгук никогда не был принципиален в плане сокрытия своего шедевра от публики до самого конца, до его готовности. Поэтому, как только Чимин задал этот вопрос, он сразу отложил кисть и палитру на столик и сделал шаг в сторону, демонстрируя холст, на котором были изображены лишь наброски: очертания чьего-то профиля с парой ляпсусов чёрной краски на волосах. — Кто это? — он смотрит на Гука без особого удивления, ведь это не первый раз, когда тот подскакивает посреди ночи в порыве вдохновения и фантазии, чтобы что-то нарисовать. Вот только парень никогда не брал идеи для портретов из головы; это всегда были реальные люди, которых Чонгук знал и с которыми общался, однако черноволосых парней с такими чертами лица в окружении Гука Пак никогда не видел. Неоднозначный ответ не заставляет себя долго ждать. — Юнги. Чимин смотрит вопрошающе, ожидая продолжения. — Я встретил его сегодня... то есть вчера на улице. Он предложил мне зонт, и я согласился, — Чонгук перебирает пальцами нижнюю резинку футболки и смотрит на картину. — Он очень красивый. Чимин понимающе кивает и опирается спиной о стену слева от него. Чонгук знает, что должен продолжить мысль. — Еще я видел его в кафе первого числа, — Чонгук никогда не назовёт этот день своим днём рождения или днём смерти Тэхёна. У него просто не повернётся язык. — Он был весь в чёрном, но кожа у него, правда, как фарфор — белая. А ещё он низкий. Ниже меня, — на его губах появляется лёгкая, спокойная улыбка. Какое-то время он молчит, а потом его руки начинают легко трястись. — Вчера я отошёл всего на минуту, а он пропал. Как думаешь, — его голос вздрагивает, и он заглядывает Чимину в глаза, выискивая в них ответ, но тот только слушает, слушает и молчит, как и его глаза — молчат, — мы увидимся снова? Чимин прикрывает глаза и смотрит на набросок, а потом на Чона, который сразу разрывает мимолётный зрительный контакт. — Он тебя так задел? — Чонгук кивает в ответ. Чимин вздыхает. — Хотелось бы верить, что и ты ему приглянулся. Тряска унимается, волнение улетучивается. Чимин спокоен, и это спокойствие витает по комнате, а Чонгук впитывает его всеми клеточками тела. — Я верю, мы встретимся.
