Туманное поле экспериментов

Скрип резиновых сапог, что проваливались в грязь почти наполовину, запах сырой травы и утреннего тумана. Прохладный ветер, мурашками касавшийся кожи, и брезентовая сумка, полная тяжёлых капканов. Мягкий мех всё ещё горячих тушек, бурые пятна крови, въевшиеся в ткань, острое лезвие, моментально рассекавшее белёсые сухожилия и упругие розовые мышцы. Движения точные, почти механические. Лакированный дубовый стол с переполненным документами бюро, горький запах табака, доживавшего свои последние мгновения в пепельнице. Эван! — всегда резко, с надрывом, без капли отеческой любви. Хриплый голос эхом разносился по коридорам, приказывал, поучал и ругал беспрестанно. Уголь, пачкавший юные пальцы, ложился на бумагу неумело, немного неловко, но аккуратно. Лесные звери или причудливые узоры расцветали под грифелем карандаша, в первый и последний раз освещённые солнечными лучами, прежде чем навеки быть похороненными в самых дальних и пыльных ящиках. Мускулистым торсам безымянных рабочих, блестящим от пота, не суждено было даже это — анатомические этюды, как пытался убедить себя Эван, тотчас сгорали в камине, обращаясь в серый пепел. Гул станка, стальной дробью очищавшего металл, почти заглушался голосом Элвиса, что доносился из старенького шипящего радиоприёмника. В офисе стоял запах затхлой бумаги и кожаных переплётов гроссбухов, гудела люминесцентная лампа — время будто замерло здесь. Внизу, в цехе, кипела работа. Ржавчина и железная окалина неприятно царапали пальцы, пока металлические листы не скрывались в громадных неповоротливых механизмах станка, выходя на свет идеально гладкими. Рукотворные метаморфозы. Горячая кровь стекала с рук и быстро впитывалась в землю, неживые глаза, как стёкла, застывшие в вечном ужасе, смотрели сквозь, а синеватые губы так и не успели позвать на помощь. Лицо очередного бедолаги вскоре скрылось под слоем земли; заброшенная шахта — его склеп. Белые накрахмаленные рубашки и брюки со стрелками сменились резиновым комбинезоном и костяной маской с запёкшейся кровью, тяжёлый тесак врос в руку. Железные крюки, впившиеся в плечи, как символ непокорности, как соломинки, за которые он хватался в последней попытке сохранить рассудок, не потерять лицо за устрашающей маской. Холодные ночи, крики ворон и вечно голодные челюсти капканов. Шершавые когтистые лапы — верхушка айсберга, Она была всюду, неосязаемая, незримым присутствием вселяла страх и трепет, даруя вечную жизнь своим покорным слугам. Безумие, агонию и одиночество. Золотистые сухие листья, запах прелой травы и кислых диких яблок. Аккуратные, словно кукольные, домики тихой субурбии. Тёплый свет уличных фонарей, аромат печёной тыквы и привкус сладкой карамели на языке. Что-то живое, что-то настоящее — ещё осталось. Всегда было. Искра, сумевшая возродить то, что он пытался спалить дотла.