golden ashes

      Следующие дни не выделялись ничем особенным: я лелеяла мечту сбежать, но Питер не покидал дом и всегда, когда я выходила из комнаты ночью, оказывался на пути, встречая внимательным взглядом. Приходилось строить из себя невинность, мол, я всего лишь направлялась в туалет, и вновь возвращаться в спальню. Борясь со сном, я неизменно сдавалась первой, а наутро мой тюремщик ждал меня как ни в чем не бывало: свежий и бодрый, словно успел выспаться лучше меня.       Единственное, что выдавало его усталость: круги под глазами, становившиеся темнее с каждым новым днем. Но и они исчезли в один прекрасный момент, точно я упустила что-то важное той ночью.       Не знаю, когда этот уникальный мужчина все успевал: готовить еду (сама я ни за что не вставала к плите), привозить новые продукты и лекарства, даже убирать комнаты! Но мое раздражение, как пленницы росло. Я теряла терпение, когда наступал очередной день, а я все еще была так же далека от свободы, как вчера. В особенно черные моменты я начинала ненавидеть Питера, себя и свою проклятую жизнь, ища способ покончить со страданиями, но даже убить себя под бдительным наблюдением охранника не представлялось вероятным.       Симптомы наркотической зависимости, тем временем, исчезали: во многом благодаря тому, что я, наконец, позволила колоть себе необходимые препараты, справедливо рассудив, что чем быстрее Питер уверится, будто я поправилась, тем вероятнее меня отпустит восвояси.       Пока шло время, происходило и еще кое-что. Не сразу я сообразила, что это может быть такое. Я начала ловить себя на том, что волей-неволей слежу за юным похитителем; каждое его движение, каждое слово ловлю, точно он последний человек на Земле.       Сначала я думала, что это действие скуки: в конце концов, здесь больше было нечем заняться. Читать я не хотела, телевизор или элементарное радио хозяева дома не поставили, а настольные игры, которые предлагал Питер, давались мне с огромным трудом — я быстро раздражалась, не понимая, что и как надо делать, забывала несложные, казалось, правила. И я слонялась без дела туда-сюда, не находя себе места.       Питер был единственным интересным объектом в моем новом и странном существовании пленницы (которую впервые не трахают каждый божий день). Его терпеливость удивляла меня, серьезность — забавляла, а ловкость движений — завораживала.       То, как он проводил рукой по бронзовым волосам, взлохмачивая их и придавая своему внешнему виду больше юношеского задора. Сочетание молодой внешности с необыкновенной проницательностью и развитым умом. Его рассказы о прочитанных книгах, сюжеты которых не укладывались в моей голове даже наполовину. Истории о шлюхах — моих предшественницах, необъяснимое уважение к каждой из них — будто они все не были падшими женщинами, поднятыми с самого дна, а оставались в его понимании Людьми, достойными заботы и веры. Все это создавало определенный образ Питера — слишком хороший, чтобы быть настоящим.       Я все еще ждала какого-то предательства, хотя бояться своего похитителя практически перестала. Эта моя реакция — страх — была намертво въевшейся под кожу привычкой, от которой я не избавлюсь никогда. Даже если всю оставшуюся жизнь проведу в золотой клетке с терпеливым и добрым хозяином.       Я стала замечать, что нервничаю, когда Питер дольше обычного смотрит на меня. Даже тогда, когда я сама на него смотрела, я испытывала смутное волнение. Странное чувство: я не могла отвести взор, просто потому что смотреть в этом доме было больше не на что! В то же время всякий раз, встречаясь с парнем взглядом, я спешила отвернуться и начинала беспокойно ерзать или вертеть что-либо в руках. Возможно, это все еще проявлялись последствия приема наркотиков — к счастью, на это можно было списать любое мое неадекватное поведение.       Однако становилось труднее. Я рассматривала изгиб губ юноши, когда он говорил, ловила себя на мысли, что вряд ли когда-то узнаю, каковы они на ощупь и вкус. Привыкнув к тому, что почти любой встреченный мной мужчина — потенциальный клиент, я была задета отказом Питера от меня как от женщины. Не то чтобы я сильно этого хотела… после многих лет насилия было в какой-то мере здорово дать длительный отпуск измятому телу. Но именно тот факт, что я могла бы отдать, но парень не захотел этого взять — задевал мое самолюбие и порой даже стимулировал к опасному действию.       Незаметно я стала совершать странные для самой себя поступки. «Случайно» падал с плеча пеньюар, показывая кусочек кожи, который я не спешила прикрыть. Обнаженная нога покачивалась туда-сюда под столом, носочек вытягивался, рисуя на полу веранды ленивые узоры. Язык медленно скользил по металлической вилке. Кончики пальцев задумчиво касались приоткрытых губ. Сексуальные уловки, которыми издревле пользуются все женщины, чтобы завоевать мужчину. Зачем мне это было нужно? Я сама не знала. Может, я просто хотела доказать себе, что все еще в строю…       В какой-то момент я посмеялась над собой, решив, что у меня развился стокгольмский синдром. Может, так и было, — меня не особо волновало мое психическое здоровье. Вряд ли я была нормальна, учитывая, что мое детство закончилось в семь лет с побоями отчима, а затем с тринадцати я стала объектом регулярного сексуального насилия. Скорее всего, поправить шарики в моей испорченной голове не смог бы даже профессиональный психиатр. Я навсегда останусь морально изуродованной падшей женщиной. Так что я не волновалась о том, что веду себя «не так».       В какой-то день — я сбилась со счета, сколько их было — Питер выдал мне чистую одежду: простой бежевый свитер и синие джинсы. Новые: на них еще остались наклейки с логотипом магазина. А также мое пальто и сапоги. Я удивленно взглянула на парня, понадеявшись, что сбылась наконец-то мечта: он отпускает меня. Но рано обрадовалась. — Прогуляемся, — всего лишь указал он на белый заснеженный лес за окном.       Что же, это было лучше, чем ничего. Приятнее сидения в осточертевшем доме.       Однако я все же попыталась поторговаться: — Только если отдашь мою пачку сигарет.       Питер нахмурился — на секунду я испугалась, что перегнула палку, и он отменит прогулку. А он лишь проговорил: — Ладно. Но это в последний раз.       Я фыркнула, так и не смирившись с его тиранией. Может я и была подневольной проституткой в клубе разврата, однако мне нравилась иллюзия свободы, которую обеспечивал Джеймс. Питер же полностью ограничил мне выбор, заставляя делать лишь то, что он велит. Даже если его намерения были благими, а решения — правильными, они все же не были моими.       Снаружи заметно потеплело: минус один или минус два. Солнце, светившее все утро, а сейчас скрывшееся за облаками, подтопило снег, и он легко сминался сапогами. Поддавшись моменту, я наклонилась и скатала маленький снежок, пытаясь вспомнить, лепила ли в детстве снеговика, как все нормальные дети? Это было настолько давно… я поняла, что почти забыла лицо матери.       Что-то ударило меня по плечу, и я, повернувшись, удивленно уставилась на своего тюремщика: он улыбался. Всегда серьезный, сейчас он выглядел как беззаботный озорной мальчишка, держа в руке новый снежок, полетевший следом за первым. Мои руки опустились, пальцы выронили комок, попадание «снаряда» и веселое лицо Питера не рассмешили меня — наоборот, почему-то стало грустно. Развернувшись, я медленно побрела прочь, лениво пиная ногами слой снега.       К моему облегчению, Питер не стал настаивать на нелепой игре. Нагнав меня, просто зашагал рядом. Мне было неловко, что мое нежелание поддержать веселье стерло хорошее настроение с лица юноши — теперь он так же, как и я, выглядел хмурым.       Мы обошли дом. Я искала машину или гараж, дорогу, ведущую в город, но не нашла ни того, ни другого.       Мы немного постояли под козырьком красивого крыльца — я выкурила целых две сигареты к неудовольствию Питера. Однако он воздержался от нравоучений, лишь морщился, когда на него попадал дым. — Никогда не пробовал? — поддразнила я, протягивая ему сигарету, от которой он, разумеется, отказался. — Нет, — он немного помедлил перед ответом. — Ты хотя бы пьешь? — веселилась я — он просто не мог быть настоящим, нет! — Смотря что, — улыбнулся он уклончиво. — Не говори мне, что воду, — я рассмеялась над мыслью, что этот парень никогда не пробовал алкоголь. Это было немыслимо, невероятно! Таких мужчин не бывает на свете. — Не воду, — шире осклабился он, дразня меня в ответ. — Может, ты еще и девственник? — пошутила я, а потом вспомнила, как он убегал от моих приставаний в холле, сравнила с молчанием вместо ответа, и мне внезапно поплохело. Похоже, я столкнулась с самым необычным явлением в своей жизни, если он, конечно, не врет. — Смотря в чем, — мрачно ответил Питер, и я ощутила себя некомфортно из-за своих шуток: не мог, просто не мог он никогда не целовать, не трогать девушку. Стал бы он приближаться к проституткам, если никогда не имел с ними дела? Зачем ему вообще понадобилось их спасать?       Выпуская колечки дыма, я разглядывала гладкое, без признаков щетины лицо. Может, у него, как и у меня, было тяжелое детство? Какие-то проблемы с матерью, по которой он горюет? Вдруг она была шлюхой и поэтому умерла молодой? Это бы объяснило его маниакальное стремление помогать проституткам.       Выпуская колечки дыма, я разглядывала гладкое, без признаков щетины лицо. Может, у него, как и у меня, было тяжелое детство? Какие-то проблемы с матерью, по которой он горюет? Вдруг она была шлюхой и поэтому умерла молодой? Это бы объяснило его маниакальное стремление помогать проституткам.       Вдруг он поднял руку и потянул локон моих волос — из-за ветра они забились между губ, спутались и мешали докуривать сигарету, подпалив парочку особо упрямых волосинок. Я вздрогнула, почувствовав себя странно робко. Не знала, куда деть глаза: продолжать смотреть или отвернуться, спрятавшись в капюшоне. Когда меня касались, прежде всего я ждала удара, но теперь уже верила, что Питер не причинит мне вреда, и оттого любой его жест приводил меня в смятение — я была готова к жестокости, знала, как в таких случаях вести себя, но не умела реагировать на заботу и доброту. Даже между мной, Лолитой и Эммой сострадание было своего рода игрой — мы просто не умели показывать истинные чувства. Точнее, их у нас попросту не было! Мы их не знали, поэтому дарили, как умели — неуклюже, порой можно было подумать, что грубо.       «Да ты ж бедная наша Кэсси, посмотрите-ка, как ей плохо».       «Сейчас мы тебе поможем, подруга, на вот, нюхни для настроя, а то расклеилась как тряпка», — таким было обычное проявление заботы между нами.       Серьезное выражение лица Питера пугало меня. И если поначалу я думала, что этот страх — лишь привычка бояться всех мужчин подряд, то теперь начала подозревать иной мотив. Почему его близость так меня волновала, заставляла чувствовать себя душевно уязвимой? Точно не потому, что я ждала подвох. Точно не из-за возможного удара кулака.       Из всех проведенных в лесном домике дней ярче всего мне запомнился именно этот краткий эпизод: Питер тянет локон моих волос, пытается заправить за ухо, переупрямив порывы ветра.