Один день — одна комната

      Услышав фортепианную мелодию, раздающуюся из его кабинета, Гейл недовольно скривился. Он знал, кто играет, и он знал, зачем. Все это была маленькая ловушка специально для него: для того, чтобы он зашел туда, раздраженно нахмурился и, скрестив руки на груди, начал бы возмущаться тому, что Айрин опять так нагло и по-свойски играет на его фортепиано. Она не могла по-другому, без ловушек, без манипуляций. Наверное, она вся состояла из ухмылок, хитрости и наглости. Но в этот раз… в этот раз Гейл будет сильнее и ни за что не войдет в кабинет. Айрин, эта нахалка, не сумеет заставить его открыть дверь, затем хлопнуть этой же дверью и после начать прожигать ее, Айрин, взглядом.       Наверное, в некотором роде это было игрой и для Гейла. Вот только в отличие от Айрин, ему еще ни разу не удалось одержать в ней верх. Не случалось такого, что заслышав «Шторм» Вивальди, Гейл не ощущал резкого неподавляемого желания немедленно остановить безобразие, которое прямо сейчас творилось у него в кабинете. Если точнее, не безобразие, а просто-напросто надругательство: Айрин то и дело, по какому-то странному желанию то ускоряла произведение, то наоборот замедляла. И может быть это в некотором роде и было красиво, но у этой девушки просто нет никаких прав на столь вольную интерпретацию великой классики. Конечно же у Гейла не было не единого шанса устоять перед тем, чтобы немедленно не развернуться, забыть про свои не слишком уж важные дела и с холодной ненавистью распахнуть дверь. О, он ненавидел Айрин. Он ненавидел ее всеми фибрами своей души, у него внутри все тряслось от гнева, стоило ему увидеть эту девушку. И поводов было предостаточно! Да с этим «Штормом» она, почти что девочка не старше двадцати пяти, превратила его, взрослого мужчину за сорок, в подопытного — в чертову собаку Павлова. Даже на каком-то концерте, стоило одному из учеников начать исполнять «Шторм», Гейл сам собой нахмурился и дернулся на выход — к кабинету музыки. И только тихий довольный смешок Айрин где-то рядом дал понять, что все это обман, а он — идиот, которого отлично выдрессировали за последние несколько месяцев. Ненавижу, прошипел тогда Гейл. Но я тебе нравлюсь, хитро улыбнувшись, кивнула Айрин. Они оба были правы, и оба знали это.       Она нравилась Гейлу, он даже по-своему ее любил. Не потому что она была хорошим или подходящим человеком, но она была таким человеком, которого просто невозможно не любить. Айрин выглядела удивительно женственной, даже несмотря на ее ужасные яркие алые волосы, от которых Гейла тошнило, и даже несмотря на ее татуировки: одну в виде трех аккуратных звездочек на левом предплечье и вторую в виде узорного, пусть и не цветного, павлиньего пера чуть выше груди. Ей легко удавалось быть утонченной — все движения выглядели грациозными и естественными, все ее гримасы, которые она корчила постоянно, казались скорее милыми, нежели смешными или отвратительными. У нее были аккуратные губы, всегда изогнутые в легкой немного загадочной улыбке, небольшой чуть вздернутый нос и таинственные то ли серые, то ли голубые глаза. Гейл даже легко мог бы сказать, что она просто была в его вкусе, казалась ему практически идеально красивой. Повезло с генетикой, бросила она как-то вечером, по-детски показав язык. Но даже этот ребяческий жест у нее почему-то вышел привлекательным и почти сексуальным.       «Шторм» послышался громче, и Гейл выдохнул сквозь плотно сжатые зубы — несмотря на все перечисленное, он ненавидел Айрин. Ненавидел ее громкий, бодрый и вечно насмешливый голос, который был слишком высоким, ненавидел ее татуировки, которые не давали ему покоя, ненавидел ее волосы, пахнущие ужасным приторным шампунем, которым Айрин пользовалась будто бы на зло Гейлу. О, эту ее особенность он тоже ненавидел. Она всегда все делала на зло, а потом довольная собой смотрела на результат. Она чертов экспериментатор, а он не может это остановить. Даже если заставить ее прекратить один из опытов, Айрин всегда придумает новый — еще более жестокий, еще более извращенный, и когда Гейл наконец обратит на это внимание, то будет уже слишком поздно. Ощущение реальности к нему вернулось, когда он уже открывал дверь кабинета. — Сколько раз я должен повторить, чтобы ты не садилась за мое фортепиано? — почти не отдавая себе отчет в том, что он говорит, раздраженно спросил Гейл. И он знал, что именно Айрин ответит. Она всегда отвечала одинаково. Сколько раз я должна повторить, что меня это не волнует? прошептал он одними губами одновременно с ней, пока она, не отрываясь от музыкального инструмента, продолжала мелодично перебирать клавиши (когда Гейл заходил, Айрин будто бы в награду переставала издеваться над Вивальди). Даже вопрос, волновавший Гейла по сей день, эта девушка смогла превратить в какую-то извращенную прелюдию, какую-то условность, через которую им нужно пройти для продолжения.       Следующим действием Айрин всегда, не прекращая игры, наконец поднимала свой довольный манящий взгляд от нот и долго-долго смотрела прямо в глаза своему оппоненту. Ей нужно было, чтобы он наконец сдался, чтобы он прекратил ломаться и сделал первый шаг ей на встречу. На самом деле это была всего лишь еще одна условность, потому что один только приход Гейла в этот кабинет — своего рода капитуляция. Он уже даже не до конца понимал, правда ли он раздумывает над тем, чему опять поддался, или это просто очередной маленький трюк Айрин, который она провернула так, чтобы никто не заметил. Но сейчас Гейлу казалось, что он действительно сомневается — он стоит на месте, смотрит прямо в нахальные серые глаза девушки, сидящей за фортепиано и подсознательно крутит кольцо на безымянном пальце левой руки. Это всегда помогает во время раздумий, о чем бы они ни были. Айрин в ответ на этот жест чуть улыбается — почти что ласково, — затем с каким-то умилением закатывает глаза и, развернувшись обратно к музыкальному инструменту, начинает играть «Шторм» с того же места, на котором закончила.       Все сомнения тут же растворяются, и Гейл, как все та же чертова собака Павлова, после первых же нот чувствует раздражение, возбуждение и подавленную игривость — эмоцию, которая принадлежит исключительно Айрин. Следующее, что подсказывает мозг: подойти к девушке поближе и поднять ее из-за фортепиано. Это логично, и это то, что хочется сделать. И пока играет «Шторм», совершенно не важно, почему именно хочется. — Ненавижу, — процедил Гейл, сильно дергая Айрин на себя. — Но я тебе нравлюсь, — довольно усмехнулась она, целуя его и мягко касаясь щеки левой рукой, на которой никогда не было обручального кольца.