Один день — одна комната

Кэтрин иногда спрашивала об этом. Ловила в самые спокойные вечера, садилась напротив и, чуть склонив голову набок, устало уточняла: — Почему мы вместе?       Она всегда была спокойна, она не обвиняла. Кажется, ей просто было интересно, а может она запуталась, а может она обо всем знала — истинная причина вопроса жены оставалась Гейлу неизвестна. Единственное, что он понимал — ему не нравится этот вопрос. Он сбивал с толку, он заставлял хмуриться и каждый чертов раз он портил вечер. Просто… у него не было ответа. И, честно говоря, Гейл не знал, будет ли он когда-нибудь. Вероятнее Кэтрин просто устанет от этого вопроса и станет делать вид, что никогда его не задавала. Она и так этим занималась… в некотором роде. Этот вопрос никак не относился к остальным их разговорам, если они вообще разговаривали: он никогда не всплывал во время обсуждения работы, ни разу Кэтрин не спрашивала ничего такого, когда они по какой-то старой привычке садились смотреть фильм после вечернего чая. Она словно бы забывала, что это волнует ее во все время кроме того дурацкого момента вечером, когда Гейл наконец расслаблялся и усаживался в кресло с книгой.       Ни о какой книге после… такого и речи быть не могло. Сложно читать, когда собственная жена каждый день сбивает тебя с толку, спрашивая одно и то же и продолжая ждать ответа. Но они оба знают — он не ответит. Потому что ему нечего сказать. Слишком давно Гейл запутался в собственных ощущениях. Он уже не может так легко понимать себя и говорить увереннее. Хочется обвинить в этих изменениях Айрин, но внутри что-то качает головой, утверждая: «она не при чем». Проблема только в том, что этому ощущению Гейл тоже не может доверять. Вот и остается только отводить глаза и делать вид, что Кэтрин ни о чем не спрашивала. Все равно она каждый раз сдается. Иногда через минуту, иногда через десять, но она сдается. Вздыхает, качает головой и, грустно улыбаясь, медленно — так, словно каждое движение причиняет ей боль, — поднимается и, шаркая обувью по полу, уходит в спальню. — Почему мы вместе? — однажды спросил Гейл у Айрин, вышедшей из душа. Она фыркнула, кажется, не воспринимая этот вопрос всерьез. — Потому что это весело, — так, будто не было вещи более очевидной, чем эта, бросила она и бесстыдно сбросила полотенце. И Гейлу почему-то стало легче, — нужны еще какие-то причины? — хмыкнула Айрин и, проходя через всю комнату нагишом без какого-либо смущения, спокойно начала одеваться.       Гейл молча следил за ней, наблюдая, как она, тихо ругнувшись, натягивала кофту на все еще влажное после душа тело. Потому что это весело, повторил он про себя и криво усмехнулся. В такие моменты он вспоминал, почему так ее ненавидит — она не врала. Но ее правда была хуже любой лжи. Наглая, обезоруживающая, слишком очевидная. Айрин действительно считала, что им хорошо (или «весело». В их случае разница была слишком незаметная) вместе, и Гейл понимал, что она права. Никогда он не скажет ей об этом, ей не нужно этого знать… — Почему мы вместе? — этим же вечером вновь спросила Кэтрин. Это уже напоминало привычку — то, что она должна была спросить. — Потому что это весело, — холодно соврал ей Гейл. Им уже очень давно не было весело, но он устал молчать. Он хотел, чтобы Кэтрин прекратила этот допрос. И Айрин, та самая Айрин, подсказала ему ответ. Мерзкий и противный в их с Кэтрин случае, но ответ.       Некоторое время они оба молчали, и Гейл, не решающийся взглянуть на жену, чувствовал на себе ее внимательный взгляд. Он не знал, какие чувства скрываются за ним: злость, разочарование, вопрос. Она просто смотрела на него, заставляя с каждой секундой все сильнее жалеть о сказанных словах. Потому что Гейл врет только так, чтобы ему поверили. И в этот раз... все было не так. Пересилив себя, он поднял взгляд на Кэтрин. — О, — спустя несколько бесконечных секунд игры в гляделки только и сказала она. И Гейл с ужасом понял, что ей почему-то стало легче.