Housekeeping/Обслуживание номеров

Меня разбудил громкий ХЛОПОК, который прогремел рядом, сопровождаемый кричащими голосами и крайне громкими звуками, как будто кого-то прижимали к стене. Генри, уютно устроившийся в изгибе моей руки, поднял голову и сердито прошипел в сторону двери; его Высочество не любит, когда ему мешают спать. Звук доносился из подъезда. Проснувшись окончательно, я опустила Генри на пол и мгновенно вскочила на ноги, сунув руку под кровать и с тревогой хватаясь за длинную металлическую биту, которую припрятала там на случай взлома. Мои пальцы сомкнулись вокруг твёрдого, холодного металла, когда я вытащила её из-под кровати, шум из подъезда стал громче и звучал намного агрессивнее. С битой в руке и наготове, я бросилась к входной двери, где могла видеть тени, отражающиеся от света под дверью, и поняла, что один из моих четырех замков не был заперт. Я ахнула, удивляясь, как могла забыть об этом, и, бросившись вперёд, стала возиться с замком дрожащими руками, прерывисто дыша, когда крики в подъезде усилились, казалось, прямо за моей дверью. Заперев замок, я отскочила назад, сжимая биту обеими руками, и вскрикнула, когда раздался ещё один громкий хлопок, сотрясший воздух и нарушивший покой. Похоже, это были выстрелы. Я стояла в темноте наготове, держащая в руках бейсбольную биту и готовая замахнуться, если кто-нибудь почувствует необходимость вломиться в дверь. Моё сердце бешено колотилось, а кровь стучала в ушах, когда глухой стук и крики начали понемногу затихать. Я прислонилась спиной к стене, не сводя глаз с двери, крепко сжимая биту обеими руками. Это звучало так, как будто всё, что случилось, закончилось или, по крайней мере, заканчивалось. Грохот прекратился, и голоса рассеялись в подъезде. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я не услышала ничего, кроме шума, доносившегося с улицы, и собственного прерывистого дыхания в темноте. Я опёрлась о стену и скользнула по ней вниз, пока моя задница не коснулась пола, и вздохнула с облегчением. Примерно два раза в неделю происходили эти беспорядки, громкие удары и крики, иногда пьяницы спотыкались в подъезде, распевая громкие барные песни. Но выстрелы — никогда. Это был первый раз, когда я услышала выстрел так близко. Я сонно протёрла лицо, встала и подошла к холодильнику. Всё это волнение требовало стаканчика на ночь. На несколько минут мои глаза были ослеплены светом, затем руки схватили бутылку водки и вытащили её. Я положила биту на стойку, открыла крышку и сделала большой глоток. На мгновение это было жёстко для моих чувств, но стало таким приятным и успокаивающим, когда всё стекло по моему горлу. Сглотнув, я глубоко вздохнула. Борьба в подъезде подошла к концу, и мне пришлось вернуться в постель, но я не могла отрицать, что продолжаю дрожать. Я поплелась в спальню, в одной руке волоча биту, а в другой неся бутылку водки. Генри свернулся калачиком на одеяле, как будто ничего не случилось, и громко мяукнул от досады, когда я откинула одеяло. Я позволила бите выскользнуть из моих пальцев, падая на пол с лязгом, и скользнула под одеяло, сделав ещё один глоток из бутылки с водкой, прежде чем поставить её на прикроватную тумбочку. Пришло время найти другое место для жизни. Мне очень повезло, что самое худшее, что когда-либо случалось со мной в этой маленькой квартирке, было взломом то тут, то там, не то чтобы было много что украсть, но как только они это выясняли, они перерывали это место сверху донизу, переворачивали мебель, разбивали посуду и тому подобное. Когда ко мне вломились в первый раз, я была подавлена и чувствовала себя в полной небезопасности. Примерно после пятого раза это стало скорее неудобством, чем угрозой безопасности. Но теперь выстрелы из оружия прямо за моей дверью? Нет-нет, пора было выбираться из Нэрроуз. Проблема была, конечно, в том, что Готэм был таким чертовски дорогим, что лучшее, что я могла себе позволить на жалованье в «Палаццо», была эта дерьмовая маленькая квартирка в Нэрроуз, после чьей до глупости высокой аренды оставалось достаточное количество денег на еду и маленькие удобства для жизни. На самом деле не было никакой другой возможности переехать в более безопасный район. Мне несколько раз приходило в голову просто найти другую работу; возможно, более хорошая гостиница наняла бы меня для ведения уборки номеров, но, зная Эстель и огромное количество жалоб на мою деятельность, она никогда не даст мне рекомендации. И работа в течение последних нескольких лет в грязной гостинице в Нэрроуз никогда не выглядит столь впечатляюще в резюме. Генри вскочил обратно на кровать, раздосадованный тем, что я оттолкнула его, и держался на расстоянии, как будто хотел показать мне, насколько он недоволен моим поведением. Он был таким смешным котом, честно говоря, маленький сэр, если бы я вообще когда-то увидела хоть одного такого. Он улёгся у подножья кровати и бросал в мою сторону взгляды через плечо, как бы показывая, что намеренно меня игнорирует. Я не смогла сдержать улыбку и наклонилась вперёд, чтобы схватить его и притянуть к себе на колени, несмотря на его протестующий вопль. Я обняла его и поцеловала в макушку, несмотря на презрительный взгляд, которым он одарил меня, и почесала его за ушами. Жить в одиночестве тяжело, но, несомненно, полезно иметь под рукой маленького сэра, крутящегося вокруг, выступающего в качестве мужчины в доме. Генри начал ёрзать, и тогда я отпустила его, улыбаясь ему в темноте, когда он спрыгнул с кровати и побрёл через дверь в гостиную, как бы говоря: «Довольно». Я откинулась обратно на кровать и закрыла глаза, убеждая себя, что да, все замки на двери были заперты, и да, у меня под рукой лежала бита на случай, если кто-то влетит внутрь, и да, так получилось, что рядом с моей головой стояла стеклянная бутылка на случай, если мне понадобится разбить её и последовать за незваным гостем в стиле Бланш Дюбуа. Со мной всё будет в порядке.

~***~

Снова пошёл дождь, окутывая Готэм вечной ночью, погружая Нэрроуз во мрак. Идя по улице в семь утра, я держала открытый зонтик в руках, пока дождь лил как из ведра, шум от поезда ревел и грохотал над головой, совсем как гром, только громче и раздражительнее, а небо было таким тёмным, как будто было семь вечера. Улицы были пусты, если не считать бродяги, съежившегося в странном дверном проёме, или человека, который на ходу прикрывал голову газетой. Пока я шла, у меня было сильное чувство, что я должна была бы озвучить всё, как персонаж из «Города грехов» или что-то в этом роде, погода, казалось, требовала этого. Я миновала несколько магазинов, которые были открыты в течение дня, кафе и закусочные, магазины товаров первой необходимости, поручительские организации, маленькие сувенирные лавки и тому подобное. Чем дальше я шла, тем больше замечала что-то странное. Каждое маленькое кафе, которое открывалось в этот день, казалось занятым, набитым головорезами Фальконе; вы могли ясно видеть их с тротуара через окна, их трудно не заметить. Одетые на все сто, наряженные в безвкусные золотые украшения, с чёрными уложенными до совершенства волосами, лоснящимися от освещения сверху. Каждое кафе, мимо которого я проходила, каждый головорез Фальконе, которого я видела, все они, казалось, совещались, разговаривали с серьёзным выражением на лицах. В одном кафе, мимо которого я прошла, они сидели за столиком, пили эспрессо и склонялись над газетой. Они явно обсуждали вчерашний арест Кармайна Фальконе и появление этого «человека-летучей-мыши». Очевидно, это заставило головорезов Фальконе насторожиться. Это заставило меня задуматься, что будет с семьёй Фальконе теперь, когда их босс заперт за решёткой? Будут ли ряды головорезов редеть, разбредаться, переходить к более крупным, лучшим возможностям организованной преступности? Или они станут сильнее? Что теперь будет с Нэрроуз, когда это случилось? Как это отразится на бизнесе в «Палаццо», учитывая, что добрых пятьдесят процентов наших постоянных клиентов — головорезы Фальконе? Незащищённость головорезов… Я не смогла сдержать улыбку. Это гнилое утро в гнилом районе в гнилом городе, но у каждого серого облака есть своя положительная сторона. Кармайн Фальконе был арестован прошлой ночью; наркотики, запрещённая торговля, связи… кто-то сдал его, продал важным шишкам, полицейским или политикам, а может, и тем, и другим, кто знает? А может, и нет никаких шишек. Говорят, его схватило какое-то существо, гигантское чёрное существо размером с человека, но с силой дикого зверя. Оно было одето, как летучая мышь, по крайней мере, так пишут газеты. Что за парень борется с преступностью в костюме летучей мыши? Парни Фальконе все на взводе. Пока их босс за решеткой, они должны обдумывать свои варианты, строить планы. Останутся ли они верными улицам или убегут из страха перед человеком-летучей-мышью? Существует ли он? Чем он занимается? Какова его история? Он вообще человек? В таком городе, как Готэм, всё загадочно, и этот человек, этот человек-летучая-мышь, несомненно, был загадкой. И это была моя работа разгадать её. Только это было не так. Моей работой было убираться, и пора было начинать день.

~***~

Всё утро лил сильный дождь, и темнота не отступала. Для вашей покорной слуги это был очень тоскливый, очень несчастный рабочий день. Я начала рано, желая закончить и вернуться на улицу, чтобы посмотреть, что там говорят. Гостиница была слишком тесной, слишком изолированной; постояльцы никогда не приносили с собой рассказы о внешнем мире, да и зачем им это? Они пришли в «Палаццо», чтобы избежать этих историй на улице, оставить всё позади, притвориться на один славный час или одну прекрасную ночь, что они были кем-то совершенно другим, в городе, далёком от Готэма. Было около часа до обеда, и я сонно тащилась через комнату триста три, меняя туалетную бумагу, взбивая подушки и раздвигая шторы, и, когда я выносила грязное бельё за дверь, меня встретила очень краснолицая Эстель, стоявшая рядом с моей тележкой, с кулаками, утопленных в складках, постукивавшая ногой. Я вздрогнула и быстро пришла в себя. — Ох. Доброе утро, Эстель. — Я наклонилась, бросая бельё в корзину ниже, чтобы она не увидела, как я хмурюсь. Я блядски ненавидела всей душой, когда она устраивала мне засаду. — Доброе, Джейн, — печально ответила Эстель, и, когда я встала, она бросила на меня многозначительный взгляд, её глаза впились в меня. — Ты ничего не хочешь мне сказать? Я мгновенно застыла. О, чёрт возьми, что же я забыла? Что я наделала? Что же я так глупо забыла сделать в своём стремлении покинуть эту чёрную дыру и вернуться на свежий воздух? Через мгновение я вспомнила о детском порно, о котором сообщила Полли, но почему она спрашивала меня об этом? Насколько Эстель была осведомлена, я ничего об этом не знала… если только она не выяснила, что Полли рассказала мне об этом, что казалось маловероятным, но в целом вполне возможным. Я быстро подумала о том, что ещё она могла иметь в виду, но пока это был довольно простой день, ничего не скрывающий… За исключением разбитого зеркала в номере триста десять. Думаю, что вина была очевидна на моём лице, должно быть, у меня было самое худшее бесстрастное лицо в мире; думаю, что стояла там, уставившись на неё, и всё это время её кровеносные сосуды, казалось, кипели под её кожей. Она тяжело вздохнула через раздувшиеся ноздри.  — Сегодня утром гость из триста шестого номера был в ярости, сказал, что его подружка пошла принять душ, а на полу валялись дохлые тараканы! Я почувствовала, как моё сердце провалилось в желудок. О, чёрт, дихлофос! Раз в неделю я опрыскиваю плинтусы всех комнат, это убивает насекомых в течение целой недели. В последнее время жуков было не так много, но в эти дни мои мысли витали где-то в другом месте. Эстель продолжала хмуро смотреть на меня. — Она завопила во всю глотку, не скрою. Чёрт побери, что я могла сказать по этому поводу? Что я могла сказать, чтобы она меня не уволила? Постукивание ее ноги сводило меня с ума от нервозности, пока я пыталась придумать, что сказать, думаю, мои губы двигались скорее от истерии, чем от процесса формирования слов. С каждой секундой мне казалось, что прошло лет десять, пока я отчаянно, отчаянно пыталась придумать какую-нибудь историю, какое-нибудь жалкое оправдание, почему и как я всё это забыла. Конечно, сказать ей правду, что я совершенно забыла о дихлофосе, ни на долю не удовлетворило бы её, она считает, что это игра, в которую мы играем только для того, чтобы лениться. Её лицо становилось всё краснее и краснее от ярости, и я уверена, что моё лицо было почти таким же красным, как и её, но от смущения. Пока я лихорадочно копалась у себя в голове, чтобы что-то ей сказать — что угодно — я не обратила внимания на звуки шагов, приближающихся к нам по коридору. Я даже не подозревала о существовании кого-либо, пока Эстель не отвела взгляд в сторону, повернув голову, но не тело, а её лицо было украшено совершенно нехарактерной, но довольно невоодушевлённой улыбкой. — Доброе утро, сэр. Выйдя из оцепенения от приветствия Эстель, я обернулась посмотреть, кого она приветствовала, и, чёрт, чуть не задохнулась от ужаса. Там был Джек, стоящий в нескольких футах от нас, словно не решался подойти ближе, одетый в свой слишком большой дождевик и сжимавший пакет с продуктами в руках, в этих дурацких перчатках без пальцев. Какое-то время он неловко стоял на том месте, чудовищно высокая фигура, явно пытаясь сообразить, как пройти мимо колоссальной фигуры Эстель, не прижимаясь к стене. Не знаю почему, но мне было смущающе видеть его. Прошло мгновение, и между нами троими не было ничего, кроме молчания. Эстель по-прежнему улыбалась ему, как идиотка, как будто ожидая ответа, и Джек, чувствуя неловкость, обратил свои тёмные глаза на меня с любопытным взглядом, взглядом, полного вопроса «какого хуя», и выжидая, как будто я могла ему помочь. Но один его взгляд, всего лишь малейший контакт глаз и тот ошеломленный взгляд, который он бросил на меня, я отвернулась и почувствовала, что моё лицо покраснело от полного унижения. Из всех людей, видевших, как меня отчитывает мой босс, это должен был быть он. Эстель отвела взгляд от Джека, словно показывая, что закончила с ним; она никогда не смотрит слишком долго на наших гостей. Я не отрывала глаз от ковра и слышала, как подошёл Джек, неловко протиснулся мимо Эстель и продолжил идти по коридору. Когда он благополучно удалился, и я была уверена, что услышала, как хлопнула его дверь в другом конце коридора, я снова взглянула на Эстель, которая тяжело вздохнула от раздражения. — Что о нас говорят тараканы на полу, хм? Что мы — мотель для тараканов? Она наклонилась вперед, чтобы заглянуть мне прямо в лицо, очень конфронтационно, она знает, что это выводит нас из себя. Я нахмурилась, не в силах сдержаться. Она спрашивала риторически или серьёзно? Вряд ли она могла считать себя домоправительницей чего-то меньшего, чем «тараканьего» мотеля. Тем не менее, я прикусила губу; улыбайся и терпи, Джейн. — Прости, Эстель. Я просто отстала, вот и всё. — Ну, это обошлось нам в цену номера, — отрезала Эстель, явно не купившись на моё жалкое оправдание. — Ты знаешь, как мистер Холтерстед терпеть не может возвращать деньги за некачественную уборку номера. Не знала. Я ничего не знала о мистере Холтерстеде. Я хотела сказать ей, что, если бы он действительно ненавидел возвращать деньги, он бы предпринял что-то более, чем словесная перепалка с гостями, которые хотят вернуть деньги. Я знала, что если бы я была менеджером самой дерьмовой гостинцы в Готэме, которая нуждалась в деньгах так сильно, что не могла позволить себе поставить бесплатный шампунь в номера, я бы боролась со всей своей жизненной силой против клиентов, которые хотели вернуть деньги за номер. Но я тяжело вздохнула, проглотила разочарование и опустила голову, потерпев поражение. — Прости, Эстель. Это больше не повторится. Эстель тяжело вздохнула через раздутые ноздри, покачав головой так, что вздох коснулся моего лба. — Знаешь, мне уже порядком надоели твои отговорки. Было бы неплохо провести хотя бы неделю, не слыша суеты или не получая жалоб на третий этаж. Это было всё, что она сказала, но это было всё, что ей нужно было сказать, а затем она ушла, ковыляя по коридору, чтобы подняться на четвертый этаж. Это действительно ударило по больному. Я всегда делала только то, что мне говорили, чему меня учили, и никакой положительной поддержки, никаких настоящих слов благодарности, никакого признания за тяжёлый день работы. Было трудно сказать, была ли причина в гостинице или людях, населяющих её, но всё это место было похоже на чёрную дыру ужасных чувств.

~***~

В общей сложности в туалете триста шестого было три таракана, когда я вошла туда, чтобы убраться, как только мудаки-клиенты ушли. Я так разозлилась, что мне захотелось сорвать с себя униформу горничной, сунуть её в жирное лицо Эстель и помчаться домой под дождём в одном нижнем белье. Я яростно прошлась по другим номерам и была в чертовски отвратительном настроении, когда постучала в дверь триста десятого; остаток дня я еле волочила ноги, несмотря на то, что мне ужасно хотелось пойти домой и выпить всю ту бутылку водки, стоявшую на прикроватном столике, да, тёплую, но, тем не менее, алкогольную. Пока я ждала, уперев руки в бока, я мрачно покачала головой. Я правда надеялась, что Джек просто впустит меня и даст покончить со всем этим, чтобы я могла убраться отсюда к чертовой матери. Я почувствовала обычную нерешительность для того, чтобы открыть дверь; с того момента, как я постучала, наступила предательская пауза, которую ожидала, и я терпеливо ждала. Мне тут же пришла в голову мысль, что, может быть, он ушёл, тихо проскользнул мимо меня, как это у него хорошо получалось, и тогда я смогу убрать номер, не испытывая унижения от того, что он видел, как меня отчитывала моя начальница. Разве не было бы здорово, если бы Джека не было на месте? Но, к моему удивлению и огорчению, прошла всего минута, и я услышала звуки движения изнутри. «Дерьмо, — выплюнула я себе под нос. — Смотрите, как всё моё лицо краснеет, как помидор, когда он открывает дверь». Именно это и произошло. Джек открыл дверь, как будто ждал меня весь день. Дверь не открылась на щель и никто не смотрел на меня из темноты, словно пытаясь решить, не пришла ли я украсть все его вещи. Не было обычного противостояния путём блокирования дверного проёма рукой. Вместо этого он одним резким движением открыл дверь, обыденно вышел на свет, как нормальный человек открыл бы дверь. Я была потрясена его неожиданной переменой привычки почти мгновенно, но это быстро прошло. В тот несчастный день его обычная нелепая странность была чем-то, что ускользнуло от меня. — Уборка номеров, — мрачно сказала я, одарив его вымученной, жалкой улыбкой. Он удивлённо моргнул, словно не узнавая меня, точно ждал кого-то, а я явно им не являлась, но, когда я уставилась в ответ, он, казалось, расслабился, казалось, признал, что это была только я. Кого ещё он мог ожидать? Может быть, он ждал Эстель по какой-то странной причине? Джек посмотрел на меня сверху вниз со странным, удивленным выражением на лице, а затем оглянулся через плечо в комнату, как будто он что-то прятал в своей комнате и не хотел, чтобы горничная увидела. Меня так и искушало сказать ему, чтобы он не беспокоился, что я уже знаю о разбитом зеркале, и нет, я не собиралась сообщать о нём руководству, поэтому не было никакой необходимости так волноваться, что я увижу его во второй раз. К счастью, я чувствовала себя слишком несчастной, чтобы что-то сказать, и он развернулся, чтобы посмотреть на меня. — Одну секунду, — пробормотал Джек и захлопнул дверь, а я тяжело вздохнула; я могла сказать, что этот день становился всё лучше и лучше. Через минуту дверь открылась, и он, выйдя за порог и волоча ноги, отступил в сторону, не сказав ни слова; предполагаю, некоторые старые привычки умирают с трудом, но я не задерживалась здесь достаточно долго, чтобы обижаться. Я взяла чистые простыни из тележки, вошла в номер и бросила свежие простыни на стул у стола. Я оказалась лицом к лицу со столом, освещенным лампой. Я остановилась, мгновенно удивившись, что поверхность стола была завалена бумагами всех видов и форм, рассматривая без пристального внимания. Газеты, статьи, отрывные листы… Я почувствовала, как мои брови сошлись на переносице. С какой стати ему понадобилось так много канцелярской работы, особенно человеку, который явно казался безработным? Может быть, это было его странное хобби — собирать отовсюду документы, выявлять закономерности, может быть? Ну, не важно. Я принялась за работу, убирая наволочки и заменяя их чистыми. Я стянула одеяло и сняла простынь с матраца, тяжело вздохнув. Блядские клиенты и их ёбаные фобии насекомых. Неужели им хватило одного честного взгляда на «Палаццо», чтобы для себя решить: «О, вот хорошее чистое место, чтобы трахнуть шлюху, прежде чем вернуться домой к жене и детям?» Ну правда? Гостиница была почти обречена, и каждое здание в Нэрроуз либо уже кишело, либо почти кишело тараканами, даже в самом стерилизованном банке крови ползала парочка. И они были за унитазом, за унитазом, ради всего святого! Что, чёрт возьми, делала эта женщина: выронила иглу для крэка, наклонилась за ней, а вместо этого повстречалась с тремя мертвыми тараканами? А ещё была Эстель, намеренно заставляющая меня чувствовать себя дерьмово из-за всей этой глупости. Насколько я знала, начальники не должны были заставлять тебя чувствовать себя дерьмово каждый раз, когда ты появлялась на работе… хотя, конечно, это был мой опыт в «Палаццо». Если она не кричала на вас, то напоминала о том, что вы делали миллион раз до этого, или читала нотации о том, что вы оставили тележку без присмотра, или, не говоря уже о длинном списке обид, который она хранила в своей голове, когда была в настроении насмехаться над нами. Ей следовало бы перейти к диктатуре. Мне так не терпелось убраться отсюда к чёртовой матери. У меня было такое чувство, что я буду сосать из горла этой дешёвой водки довольно жёстко, когда вернусь домой. Расправив наматрасник пальцами, я глубоко вздохнула. — Она настоящая корова, не так ли? У меня перехватило дыхание, кончики пальцев, коснувшиеся чистого матраца, замерли, и я медленно подняла голову. Я правильно расслышала или мне только показалось? Джек стоял в дверном проёме, прислонившись к стене и скрестив на груди загорелые руки. Его глаза были устремлены прямо на меня. Я ошеломлённо уставилась на него в ужасе, тупо моргая. — …Простите? Нейтральное выражение лица Джека мгновенно стало заскучавшим и разочарованным, словно мы вели разговор, а я явно не слушала, и это его очень раздражало. — Твоя жирная работодательница. Я уставилась на него, в основном из-за чистого шока, вызванного тем, что услышала его голос. Это был не тот низкий, рычащий голос, который заставил меня дрожать от страха в одну из наших многих прошлых встреч. Напротив, он был на самом деле выше, почти пронзительный, пытливый, и это так жутко исходило от него. Но ещё больше меня потряс его врачебный такт; всё, что я когда-либо слышала от него — бормотание о пустяках, никогда не законченные предложения, никаких вопросов. То, как он смотрел на меня, звук его голоса, когда он говорил, я поняла, что он задаёт мне вполне обоснованный вопрос и, возможно, даже заинтересован, чтобы завязать беседу. Думаю, что потратила большую часть пяти минут, тупо уставившись на него, прежде чем вытащить свою голову из задницы и подобрать ответ. — О… да. С ней бывает… трудно. Джек слегка усмехнулся про себя, глядя на меня с другого конца комнаты. Он выглядел… как-то странно, под слабым светом, падающим на него и отбрасывающим тень на стену позади. С расстояния между нами шрамы действительно походили на широкую улыбку, он на самом деле выглядел так, как будто улыбался мне… но свет вспыхнул в его глазах, и всё, что я смогла увидеть, было чем-то похожим на… скуку. Я прочистила горло и вернулась обратно к заправлению постели.  — С ней… с ней было очень трудной в эти дни, не знаю почему. Думаю, некоторые клиенты могут быть немного раздражающими… Я замолчала, потому что мне пришло в голову, что я бессмысленно болтаю от нервозности; когда я взглянула на него, он выглядел странно скучающим, опустив глаза в пол, рассматривая свои паршивые, грязные ботинки. Наверное, я зашла слишком далеко. Но когда я замолчала и принялась за работу, то заметила, что он стоял у ванной комнаты, и поняла, что он пытается встать между полуразрушенным зеркалом и лепечущей горничной, слоняющейся по комнате. Возможно, начатый разговор был уловкой, чтобы отвлечь меня от ванной. Очень неспокойная неловкость просочилась в воздух комнаты, и я двигалась очень быстро, чтобы покончить с кроватью. Джек слонялся в дверях, я могла слышать, как он шаркает ногами, пока взбивала подушки. Обойдя кровать, я заметила, что мусорная корзина под столом переполнена скомканными листками бумаги, но не осмелилась спросить, можно ли её опустошить. Я направилась к двери. Джек поменял положение так, что теперь стоял у закрытой двери ванной, пристально наблюдая за мной, словно хотел убедиться, что я вообще не войду в ванную. Это прекрасно сработало; я ни за что не пойду в ванную, пока он там стоит, с разбитым или неразбитым зеркалом. Я остановилась рядом с ним, глядя на него снизу вверх и вежливо улыбаясь. Джек уставился на меня сверху с лёгкой тревогой в широко раскрытых глазах, и я видела, как он напрягся. Моя улыбка слегка дрогнула. Неужели он боялся, что я дотронусь до него? Или, может быть, это был самый близкий человеческий контакт… за долгое время. — Всё готово, — жизнерадостно сообщила я и чуть не упала замертво от стыда за то, насколько радостно-глупо прозвучал мой голос. Я почувствовала, как кровь прилила к моим щекам почти сразу же, как только это сорвалось с моих губ. Джек тяжело вздохнул через раздутые ноздри и взглянул на аккуратно застеленную кровать. Я с минуту изучала его профиль; почему-то со стороны его шрамы казались более заметными и грозными. Они в значительной степени разрушили в остальном нежный на вид профиль. Присмотревшись к его волосам, а затем ушам, я с удивлением обнаружила два прокола в мочке уха. Это заставило меня слегка улыбнуться. Я бы никогда не приняла его за парня, который носил серьги. — Ну… — очень исступленно пробормотал Джек и уставился на кровать. — Разве ты не творишь чудеса. Наверное, мне следовало бы обидеться, но, по правде говоря, он звучал столь равнодушно, что мне это показалось довольно забавным, и я вышла в коридор, чтобы скрыть улыбку и приглушить смешок в горле. Я толкнула свою тележку вперёд, когда внезапно к двери подошёл Джек, его лицо было видно только в периферийном зрении. — Большое спасибо, куколка. Моя голова резко поднялась, когда дверь захлопнулась. Я слышала удаляющиеся шаги, но продолжала стоять там, уставившись на закрытую дверь, ещё на долгое время после того, как он её захлопнул. Он действительно сказал то, о чём я только что подумала? Он… на самом деле… поблагодарил меня? Он действительно только что назвал меня куколкой? Кровь прилила к моему лицу в сотый раз за этот день, и я поспешно толкнула свою тележку вперёд по коридору, как будто боялась, что он снова появится и увидит небольшую улыбку на моём лице. Это дерьмовая гостиница в дерьмовом районе дерьмового города, но ни один комплимент, каким бы пренебрежительным он ни был, не остается незамеченным. Он был чудаком, этот Джек Джей из триста десятого, с лицом, разорванным в клочья; результат несчастного случая, членовредительство… или, может быть, он играл в покер и сильно задолжал парням Фальконе, кто знает. Всё, что знаю я, это то, что он в два раза лучше других неблагодарных людей в этом месте, с наполовину целым лицом. Он спокойный чудак, этого нельзя отрицать, но спокойствие — это хорошо. Я могу жить спокойно.