Housekeeping/Обслуживание номеров

Я откинулась на спинку стула, медленно убирая руки со стола, внимательно глядя на него, но при этом не сводя глаз с двери, на случай, если мне придётся быстро сбежать. Я не думала, что он попытается что-то сделать, когда вокруг столько народу, но опять же, этого человека, казалось, не волновало, кто наблюдает за ним или что они подумают о его поступках. — Что ты здесь делаешь? — спросила я тихо и осторожно, стараясь не звучать обеспокоенно, несмотря на то, что на самом деле я была. Джек отхлебнул из бутылки, награждая меня этим совершенно негодующим взглядом, и когда он проглотил и вытер рот рукавом, он посмотрел на меня, как будто я была в буквальном смысле самым глупым человеком, которого он когда-либо встречал. — Я занимаюсь серфингом, — раздраженно протянул он. — Что меня выдало? Я почувствовала, как хмурый взгляд застыл у меня на лбу. Это был действительно плохой день, я действительно была не в настроении, чтобы надо мной насмехались. — Я имею в виду… ты следил за нами здесь? — За кем, за тобой и твоей рыжеволосой подругой? Джек ткнул пальцем в сторону двери, а потом повернулся на стуле и оглянулся через плечо на дверь, как будто боялся, что она стояла там и слушала его. Я смотрела на него, не веря своим глазам, пока он не повернулся ко мне лицом и не поднял брови. — Она точно покинула это заведение в ярости. Я сидела там и смотрела на него с, вероятно, довольно расстроенным выражением на лице. Я поняла это, потому что официантка стояла у стойки и смотрела на меня так, словно я начала раздеваться прямо за столом. Я откинулась на спинку стула настолько, насколько только могла, стараясь не показывать, как мне неудобно, но, очевидно, у меня это не очень хорошо получалось. Джек уставился на меня своими мёртвыми глазами, делая большие глотки пива из своей бутылки, и я видела, как его лицо дёргалось, когда он смотрел на меня, как его брови нахмурились, а нос слегка сморщился. Несколько раз я украдкой поглядывала на дверь, жалея, что не могу просто встать и уйти, не рискуя, что он последует за мной; не буду лгать, я бы убежала, если бы не боялась до смерти, что он последует за мной и сделает Бог знает что. Он сел сам, очевидно, ему было что сказать. — Ты собираешься что-то сказать, цветик, — спросил он довольно прямо, в его голосе звучало раздражение или негодование, я не уверена, что именно, — или ты просто будешь таращиться на меня? Я с трудом сглотнула и скрестила руки на груди, глядя на него и стараясь не позволить своему хмурому взгляду исчезнуть. Ему нужно было точно знать, что я чувствую. — Я хочу знать, почему ты здесь. Джек искоса взглянул на меня, заставив почувствовать меня маленькой и глупой, и тяжело вздохнул через раздутые ноздри. — Ну… тебя не было в номере, и мои простыни, конечно, могли быть сменены. Я почувствовала, как ярость закипает в моём животе, и я сжала руки в кулаки, чувствуя, как мои ногти впиваются в кожу. Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу, и внезапно мне стало жарко от гнева. Но Джек только пожал плечами и поднял руки, как бы говоря: «Что ты собираешься делать?» — Ты же знаешь, какой я неряха. Вот и всё, этого было достаточно. Я могла бы наорать на него, я могла бы огрызнуться ему, что толку от этого? Лучшее, что я могла сделать — это убраться от него к чертовой матери. Не говоря больше ни слова, я взяла пальто со стула и потянулась за сумочкой, вставая так быстро, что моя нога ударилась о стол, чуть не отправив наши напитки на пол. Я старалась не встречаться с ним взглядом. — Пока, Джек. Но прежде чем я успела сбежать, добраться до двери и отправиться домой, где я буду в целости и сохранности, закутавшись в постели, рука Джека метнулась вперёд, быстрая, как молния, и его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. — Погоди-ка, — серьёзно произнёс он. Я застыла и уставилась на него, на его руку, сжимающую мою, не слишком сильно, но достаточно крепко, и когда я встретилась с ним взглядом, он не смотрел на меня. — Погоди-ка, погоди-ка, погоди-ка, погоди-ка, погоди-ка… Он потянул меня за запястье и кивком головы пригласил занять своё место за столом, что я и сделала, нерешительно, держа другую руку надежно завернутой в пальто, болезненно сжимая сумочку, и когда я, наконец, села, Джек не убрал свою руку с моего запястья, но и не сжимал её. Он просто баюкал её, как будто мы были двумя любовниками, которые ведут серьёзный грустный разговор за выпивкой, и я смотрела на своё тонкое, бледное запястье, заключенное в его длинные мозолистые пальцы, с грязными ногтями, с силой, которая могла легко сломать моё запястье, без сомнений. Его грубые пальцы нежно коснулись моей кожи, как будто пытаясь уговорить меня больше не вставать, как будто убеждая меня, что он не сердится. Он просто хотел поговорить. Я долго смотрела на своё запястье в его руке, и когда я, наконец, подняла взгляд, чтобы взглянуть в его глаза и попытаться прочитать выражение его лица, он смотрел вниз, на стол. — Хорошо, это была плохая шутка, — тихо начал он, почесывая затылок, поправляя воротник, глядя куда угодно, но только не прямо на меня. — Мои шутки плохие. Я уставилась на него, моргая, и, подняв глаза, увидела, что бармен смотрит на нас через плечо с довольно озадаченным выражением лица, как будто раздумывая, стоит ли тянуться за дробовиком под стойкой, если он там есть, или позвать байкеров, играющих в бильярд в углу, на случай, если клиент с изуродованным лицом начнёт проявлять агрессию. Я сглотнула и посмотрела на Джека, на то, как он опустил голову, словно пытаясь оценить энергию в помещении. Я посмотрела вниз на его руку, сжимающую моё запястье, и через мгновение я мягко, мягко вытащила свою руку из хватки, позволила своим пальцам просто коснуться его, а затем опуститься на мои колени. Я была расстроена, я была очень расстроена, но опять же, было очевидно, что он явно хотел что-то сказать. Джек тихо вздохнул, глядя на стол, оглядываясь через плечо, а затем, наконец, наклонился достаточно близко, чтобы мог говорить чуть громче шепота, а я всё ещё могла слышать его. — Послушай, я вышел из себя, никто не знает этого лучше, чем я… Я уставилась на него, чувствуя, как у меня отвисла челюсть. — Вышел из… Я откинулась назад, а затем наклонилась вперёд, наблюдая, как свет в его глазах меняется, когда он смотрит на меня с растерянным выражением на лице. В тот момент я не знала, что с собой делать, и, очевидно, это было заметно. Во второй раз мне захотелось вскочить и броситься прочь, но я боялась, что он последует за мной. Мне хотелось завопить и кричать ему в лицо, но я боялась… боялась устроить сцену. Джек смотрел на меня так пристально, что я заставила себя молчать и сохранять хладнокровие. Наконец я решила наклониться вперёд, чтобы мои полные паники слова, какими бы они ни были, остались между нами. И несмотря на вполне реальный страх, который я чувствовала в тот момент, я не могла сдержать гнев, который просочился в мой голос. — Джек, ты что, с ума сошёл? Джек отхлебнул пива из бутылки и ещё раз огляделся, словно желая убедиться, что нет свидетелей тому, что я собиралась сказать дальше. — Ты швырнул меня к стене и попытался задушить! — Ну, ты же знаешь, что это всегда будет звучать в два раза хуже, если говорить таким тоном, — сказал Джек в своей странной нараспев манере, и я усмехнулась ему и скрестила руки на груди. Затем он наклонился вперёд, поставив локти на стол, и его глаза засверкали от смеха, хотя его губы на самом деле не расплылись в улыбке, как я ожидала. — Кроме того, у твоей начальницы толстая шея, — сказал он, удивив меня, и провёл языком по своим шрамам, отчего мой нос немного скривился, и протянул обе руки, как бы показывая, как бы задушил Эстель, если бы мог, хотя, когда стало очевидно, что невидимая шея, которую он обхватил руками в этот момент, была слишком большой, он слегка хихикнул. — Я не смог бы обхватить её обеими руками, даже если бы попытался. Я нахмурилась, таращась на него так усердно, как только могла. Я не могла поверить, что он так беззаботно шутил о чём-то настолько ужасном… хотя, честно говоря, я понятия не имею, почему всё, что он делал, больше не удивляло меня. Всё, что я знала, это то, что, если он пытался заставить меня улыбнуться, если он пытался заставить меня чувствовать себя лучше, это вообще не сработало. Я просто продолжала сердито смотреть на него. — Значит, тебе было просто удобнее задушить меня? И тут произошла самая странная ебанутая вещь. Джек уставился на меня своими большими тёмными глазами, и на его губах появилась широкая улыбка. Он улыбнулся мне, и впервые я по-настоящему увидела его жёлтые зубы, отчего у меня слегка скрутило живот, но это была настоящая улыбка, радостная улыбка, и он издал горловое хихиканье, это странное, жуткое хихиканье, которое, не буду отрицать, по какой-то причине мне вроде как нравилось. Он указал пальцем на меня. — …Видишь, опять ты меня удивляешь. Ты ходячий сюрприз, милая. Кто бы мог подумать? Я открыла рот, чтобы спросить его, о чём, блядь, он говорит, но он прервал меня. — Пару трупов здесь. — Он протянул руки, как бы демонстрируя это. — Немного рабочих сплетен там, немного физического насилия и вуаля! — Он вскинул руки, его голос поднялся до жуткого, возбужденного высокого тона, и я сидела, встревоженная, пока он не положил ладони на стол и не причмокнул губами. — Вот и всё, и за этим так весело наблюдать. — Весело? — недоверчиво выдохнула я, хмуро глядя на него, тон моего голоса был резким и раздражительным. — Да, это так весело — быть отторгнутой своими коллегами и задушенной первым мужчиной, которого я встретила за много лет… При этих словах Джек опустил глаза, его брови поднялись, а на губах появилась кокетливая улыбка. — Я был у тебя первым, да? — Господи, — усмехнулась я, качая головой, и перекинула ремень сумочки через плечо. С меня было достаточно. — Я ухожу. — Она сама себя впустила, — прорычал Джек, прежде чем я успела встать, и я посмотрела на него, на его жестокие глаза и на то, что он больше не улыбался. В его голосе был тот низкий, опасный тон, который я слишком хорошо знала, к которому слишком привыкла, и это пригвоздило меня к моему месту. Он удивлённо поднял брови. — Знаю, я понял. Я была готова гневно ответить и спросить его, почему он пытался задушить меня, если знал, что Эстель сама впустила себя в номер, но он слабо покачал головой, скрестив руки на груди и не сводя с меня глаз, вероятно, чтобы убедиться, что я не встану со своего места. — Я знал, что ты сохранишь наш секрет. Я пожала плечами, качая головой. Вот тебе и общий секрет, если он действительно хотел его так назвать; Эстель теперь знала о зеркале всё, и она найдет способ отомстить и мне, и ему за то, как мы пытались скрыть это от… — У тебя тоже есть парочка, правда, цветик? В баре стало жутко тихо. Я не знаю, было ли это из-за того, как он это сказал, с такой низкой злобой, или из-за того, как он смотрел на меня, но внезапно я почувствовала, как настоящий холодок прошёлся вверх по моей спине, заставляя волосы на затылке встать дыбом, а мурашки побежали по рукам. Я почувствовала, как хмурое выражение моего лица смягчилось, хотя я всё так же крепко держала свою сумочку и пальто. У каждого есть свои секреты, свои собственные секреты, это не было большой тайной… но почему он так спросил? Как будто он был у меня в голове и видел всё, что случилось в моей жизни, всё, что привело меня к этой выпивке с ним в «Чёрной Канарейке», к этому самому разговору? Всё ещё пристально глядя на меня, я наблюдала, как он облизывает языком внутреннюю сторону шрамов. Я чувствовала себя парализованной; я просто не могла пошевелиться, не могла сказать ни слова, не знала, что делать, и он тоже это знал. Вот почему он сказал это, чтобы убедиться, что я не уйду. — Скажи мне, что этот шрам у тебя на плече — не просто один большой секрет. Я вздрогнула, когда он произнёс последние слова, и почувствовала, как слёзы защипали в уголках моих глаз, а также жжение в очень специфическом месте чуть выше моей правой ключицы. Оно горело так же, как и в тот день, когда я получила его, и внезапно мне стало страшно, до смерти напугана тем, что услышала, тем, что сорвалось с его губ. Я покачала головой, борясь, борясь, чтобы слёзы не оказались на моих ресницах. — Откуда ты… — Или то, что ты не кричала, когда мистер Сайдбёрнс схватил тебя, — перебил Джек, его голос был твёрдым, строгим и серьёзным, как будто он был детективом, выпытывающим у меня информацию. Я открыла рот, чтобы возразить и сказать ему, что я кричала… но это не так. Я вообще не кричала, не так, как следовало бы. Я даже не знаю, откуда Джек узнал, что происходит, учитывая, что я не кричала, когда головорез схватил меня. Джек откинулся на спинку стула, причмокивая губами и оглядывая бар, как будто мы говорили о погоде или о каком-то обыденном дерьме. Я наблюдала за ним, в утешении обнимая себя, и когда он перевёл взгляд обратно на меня, я не могла не нахмуриться в его сторону. — Девушки всегда кричат, поверь мне… — заявил Джек тем же безразличным тоном, закатывая глаза, но затем он посмотрел на меня сверху вниз, и мы вернулись к серьёзному разговору. — Но ты этого не сделала. Я сглотнула и судорожно втянула воздух через рот. Я хотела, чтобы он остановился, я не хотела слышать об этом, ни о чём из этого, я просто хотела забыть всё, что когда-либо происходило, но разве он остановился бы, даже если бы я его попросила? Джек едва пожал плечами. — Кто знает, что он запланировал для тебя, но разве ты кричала? Нет. Теперь, может быть… может, это потому, что ты думала, что тебя никто не услышит. Я покачала головой. Заткнись, Джек, просто заткнись. Джек опустил глаза, и они сузились, опасные и голодные, как у хищника. — Но я думаю, это потому, что ты знала, что нельзя кричать. Я чувствовала, что моя челюсть дрожит и зубы стучат, я сдерживала сильнейшее желание заплакать. Джек слегка гортанно ухмыльнулся. — И в твоих глазах нет стыда, так что я думаю, что стыд тут ни при чём. Я думаю… — И он склонил голову набок, как будто это могло бы ему лучше понять, и издал горловой заинтересованный звук… — Это была любовь. Слеза скатилась из уголка моего глаза, и я с ненавистью посмотрела на него. Мне хотелось зарыдать, но я сдержалась, сдержалась с ненавистью. Я ненавидела его, я ненавидела его. Он не знал. Он ничего об этом не знал. Что, блядь, дало ему право говорить что-либо о том, что произошло, его там не было, он не знал. Он ничего не знал. Но он был безжалостен. Он почувствовал мой гнев, я знала, что он почувствовал, я могла сказать это по тому, как он смотрел на меня, в этом серьёзном взгляде при котором его глаза потемнели, но они продолжали наблюдать за мной, и они велели мне, чтобы я сняла нахуй розовые очки, такого рода взгляд, и он не отступит. Независимо от того, сколько бы я не бросала в него испепеляющих взглядов, сколько бы я ни плакала, как бы я ни старалась… он никогда не отступит. Я сердито смахнула скатившуюся слезу и отвернулась от него. Я не замечала, что ещё происходило в баре, как бы я ни старалась отвлечь своё внимание от Джека, оно всегда возвращалось к нему. Я скрестила руки на груди и обняла себя, защищаясь от него, и между нами нависла мертвая тишина, прежде чем я, наконец, крепко зажмурилась, сдерживая гнев, и тяжело вздохнула через ноздри. — Чего ты хочешь, Джек? Джек был непоколебим, как каменная статуя. — Я хочу знать, каково это. Я в замешательстве уставилась на него. Каково было что? Вторгнуться в моё пространство после того, как пытался задушить меня и задать все эти личные вопросы, которые не имели к нему никакого отношения? Джек наклонился вперёд, стараясь говорить тихо. — Расскажи, что ты почувствовала, когда увидела этого ловеласа в собственной крови. — Тон его голоса был низким, но странно заинтересованным, как будто он был взволнован, и я снова почувствовала, как мурашки пробежали по моим рукам. Его язык прошёлся по шрамам. — Расскажи мне, каково это — снова почувствовать, как твоя кровь бежит по венам. Я презрительно усмехнулась. И как это должно было ощущаться? Я была перепугана, напугана до усрачки, как он мог в этом сомневаться? И если он намекал, что я не чувствовала себя живой до того, как обнаружила тела в триста десятом, он смертельно ошиба… — Ты потянулась ко мне, — резко прервал Джек, заставив меня едва подпрыгнуть. — Ты потянулась ко мне, потому что знала, что хотела видеть ублюдка мёртвым, ты хотела, чтобы он был мёртв, так же, как ты не смогла бы видеть другого человека мертвым, даже если бы захотела… Я в ужасе уставилась на него. Другого… — Из-за любви. Я прижала руку ко рту, закрыла глаза и отвернулась. Мне хотелось разрыдаться и не переставать плакать, пока я не умру, это было почти слишком сильное желание, чтобы игнорировать. Джек ничего не сказал и ничего не сделал, он подарил мне мгновение моей слабости, то мгновение, когда внезапно всё нахлынуло на меня всего несколькими словами, всё, каждое счастливое воспоминание, грустная мысль, сломанная кость и плохой сон. Каждый спор, каждая капля боли, каждая слеза, которую я пролила, каждое чувство обиды, каждое чувство любви… потому что это была любовь, так и есть, и она взяла надо мной верх, она воспользовалась ситуацией, это причинило боль, намного более сильную, чем можно было предположить. Я не знаю, как он узнал, но знала, как будто последние десять лет моей жизни были книгой, которую он просто снял с полки в книжном магазине. Я тяжело шмыгала носом, но не плакала, не позволяла себе плакать. Это было давно, прошли годы, и я много плакала за это время, мне больше не нужно было плакать. С таким же успехом мы могли бы быть последними двумя людьми в этом баре, во всём Готэме. Было настолько тихо, и Джек, казалось, даже не дышал на противоположной стороне стола от меня. Но я чувствовала на себе его взгляд, он не сведёт с меня глаз. Он почувствовал мой гнев, а потом захотел моей боли и получил её. И я знала, что должна была бы разозлиться на него за то, что он совал нос в чужие дела, но по какой-то причине этого не произошло. Может быть, я не разозлилась, потому что знала, я знала, это было то, что я должна была услышать. Что-то, что я должна была услышать, потому что никогда не призналась бы в этом самой себе, ни сейчас, ни через миллион лет. Я устроилась поудобнее и, хотя на самом деле мне этого не хотелось, снова посмотрела на Джека. Джек просто смотрел на меня, он не отрывал от меня взгляд ни на секунду. — Так где же он сейчас? Он, где он сейчас? Я провела последние четыре года, пытаясь забыть, пытаясь жить дальше в этой дерьмовой части города без денег, без реального чувства реальности, ни с чем, кроме совета, который я приняла близко к сердцу и с которым я жила свою жизнь, четыре года назад. Где он сейчас, как будто я когда-нибудь это узнаю, как будто у меня когда-нибудь будет привилегия закрыть этот вопрос; в Нэрроуз так не бывает, просто не бывает, и это случилось так давно, что иногда мне казалось, будто всё это мне приснилось или я видела это в дневной мыльной опере. Я глубоко вздохнула и медленно выдохнула, опустив глаза. — Его больше нет. Не теряя ни секунды, Джек спросил: — Кто это сделал? Я с тревогой посмотрела на него. Не знаю, как он понял это из того, как мало было сказано мной, но было очевидно, что он был намного умнее, чем я думала. Может быть, он узнает, может быть, поймет лучше, чем кто-либо, и именно поэтому он спрашивал. Он был старше меня, ненамного, но он, вероятно, знал Нэрроуз лучше меня. Я опустила глаза на стол и задумалась. Я вспомнила, как он вошёл в комнату, вышел из тени на свет, весь такой учтивый и утонченный. Его тёмные волосы были на грани седины, а на лице застыло самодовольное выражение. Я помню, как думала, что он собирается убить меня, как я думала, что он пришёл сказать мне, что Эрик мёртв, и я тоже была мертва. Но он этого не сделал. Не знаю, что ему было приказано делать, когда он вот так появился в нашей квартире, но он сжалился надо мной, я видела это по его лицу, когда он увидел моё. Он сжалился надо мной и велел бежать, исчезнуть. И я исчезла. Я не знаю, кто это сделал, даже по сей день, на момент этого разговора. Зато я знаю, кто говорил со мной, и это этого было достаточно, чтобы понять, что произошло. Я посмотрела на Джека, в его выжидающий взгляд, и ответила: — Сальваторе Марони. Звук понимая, довольного понимания пророкотал в его горле, и улыбка появилась на его изуродованных губах. Я не улыбнулась в ответ, я смотрела на него, чувствуя себя очень странно и неуютно. Это был первый раз за очень долгое время, когда я рассказала кому-то, что случилось с Эриком, и мне не нужно было говорить об этом слишком много. Джек понимал; он понимал лучше, чем кто-либо другой. Джек потянулся за пивной бутылкой, продолжая улыбаться. — Как я и сказал. Ты полна сюрпризов. Я смотрела, как он делает глоток, его глаза по-прежнему глядели на меня, и я отвернулась, смотря на официантку, шепчущуюся с барменом, на парней, которые играли в бильярд и теперь тихо потягивали пиво в углу, вероятно, задаваясь вопросом, что, чёрт возьми, происходит. Я чувствовала себя так странно беззащитной, но в то же время защищенной, как будто ничего не могло случиться в этом баре прямо сейчас, не с Джеком рядом. Он поставил свою бутылку пива, вытер рот тыльной стороной ладони и откинулся на спинку стула, шевеля бровями. — Как насчёт смены темы, а? Может быть, ты хочешь немного узнать обо мне. Я уставилась на него, наблюдая, как он наклонился вперёд, чтобы положить предплечья на поверхность стола, как он наклонился ближе, чтобы убедиться, что нас не подслушивают, как его глаза были такими большими и шоколадно-карими, хотя в баре было слишком темно. — Хочешь знать, откуда у меня эти шрамы? Моё сердце гремело в груди. Я вспомнила, как впервые увидела эти шрамы, как они напугали меня, и как он к ним относился, как ударил кулаком по зеркалу, как шлюхи отшатывались от него, словно от отвращения, как все в гостинице ассоциировали его со шрамами и только со шрамами. Я так долго хотела узнать, откуда они, а теперь, когда он собирался рассказать мне, это почти не имело значения. Я судорожно сглотнула и уставилась на него. — Как? Джек причмокнул губами. — Так же, как и ты получила свои. Я смотрела на него, и мне захотелось плакать. Мне хотелось сидеть и рыдать, но я сдержалась. Я выдержала его взгляд и смотрела ему в глаза. Он был серьёзен, и я это знала, и мне хотелось плакать. Точно так же, как я получила свои… Я знала, что он имел в виду, я знала слишком хорошо; они были нанесены ему, нанесены кем-то, кто причинил ему боль, хотя им следовало бы любить его. Прикусив губу, чтобы не разрыдаться, я посмотрела вниз на его руку, его большую мозолистую руку, покоящуюся на поверхности стола, и боролась с сильнейшим желанием взять её в ладонях и прижать к щеке.