Housekeeping/Обслуживание номеров

К тому моменту, когда мы оплатили счёт, было уже поздно, и официантка бросала на меня долгие суровые взгляды, как будто могла понять, о чём мы говорили, просто глядя на меня. Я избегала зрительного контакта, дав ей несколько долларов за чай, но она продолжала смотреть на меня, пока я надевала пальто и перекидывала сумочку через плечо. Они смотрели, как мы уходим: официантка, бармен и даже байкеры в углу, все они смотрели, как мы молча уходим. Я не знаю, о чём они думали. Я знаю, это должно было показаться странным, что мы с Джеком выходили из бара вместе, судя по тому, насколько тихим был наш разговор, и как мы просто сидели там, в тишине, казалось, адски долго. Но что я могла сказать? Говорить было больше не о чем, а иногда было настоящим облегчением сидеть с кем-то и не разговаривать. Особенно в эти дни. Джек вышел вслед за мной, и я не стала ему запрещать. Откровенно говоря, пребывание в Нэрроуз в столь позднее время заставило меня очень нервничать, пока я не осознала, что он идёт рядом со мной, вместо того, чтобы идти в противоположном направлении, засунув руки в карманы и опустив голову, не сказав мне больше ни слова. Я не знаю, хотел ли он проводить меня до поезда или идти со мной до «Палаццо», или он просто шёл рядом со мной, чёрт возьми, ради чего-то, как бы долго это ни было. Всё, что я знаю, это то, что я чувствовала себя немного более непринужденно с ним там. Это была одна из тех устрашающих тихих ночей в Нэрроузе, когда издалека слышны полицейские сирены и остаётся надеяться, что они не направляются в вашу сторону. Дождь скоро прекратится, и погода станет теплее, но тогда улицы будут пахнуть хуже, чем раньше, и бездомные, наркоманы и проститутки выйдут в полном составе в поисках десяти центов. Я запахнула подол пальто, чтобы отогнать вечернюю прохладу, и посмотрела на Джека рядом, возвышающегося надо мной на целую голову, что заставило меня слабо улыбнуться. — Где ты живёшь? — спросила я его. — В твоей гостинице, — нагло ответил он, но не так, как обычно, что заставляло меня чувствовать себя идиоткой. Мне с трудом удалось подавить желание закатить глаза. — Да, но до этого? Джек смотрел прямо перед собой тёмными глазами. Вопрос его не волновал, как будто он ничего запомнил и ему было всё равно. — То здесь, то там. — Ты из Готэма? Я наблюдала, как он отвёл взгляд, словно раздраженный, и прислушивалась к тяжёлому предательскому вздоху, но он так и не раздался. Я знала, что веду себя довольно любопытно, но ничего не могла с собой поделать; у нас только что состоялся наш первый настоящий разговор в «Чёрной Канарейке», но у меня не было возможности задать те вопросы, которые хотела я. — Ты задаёшь слишком много вопросов, конфетка, — вяло подметил он через мгновение, но без раздражения. Я нахмурилась. Мне внезапно пришло в голову, что, возможно, причина, по которой он так легко впустил меня в триста десятый, заключалась в моём таланте НЕ задавать вопросы; и вот я рисковала всем, задавая кучу довольно многозначительных вопросов. Я решила сменить тему разговора. — Может, ты прекратишь с этими «дорогушами» и «конфетками»? У меня есть имя, знаешь ли. Джек молчал некоторое время, и на долю секунды я испугалась, что веду себя стервозно, хотя и старалась следить за своим тоном и делать его как можно менее стервозным. Я слышала, как он шуршит складками своего огромного плаща, засовывая руки в карманы. — Я знаю твоё имя. Это удивило меня, но я не знаю почему. Я знала, были моменты, когда он слышал, как люди произносят моё имя, но я не знаю, по какой-то причине я решила, что он не стал бы… подслушивать или что-то в этом роде. — А почему бы тебе не называть меня так? Я зову тебя по имени. — Ну, может быть, тебе и не стоит. Я услышала ненависть к себе в его голосе, когда он прорычал это, и это заставило меня плотно сжать губы. Я не собиралась ничего провоцировать; на самом деле, я очень старалась сделать так, чтобы никогда ничего не провоцировать. Я опустила голову и скрестила руки на груди. Холод кусал меня за икры, и я не могла дождаться, когда вернусь домой, заберусь в постель, закутаюсь в одеяло и прижму Генри к себе, как бутылку с водой, как бы он ни орал. Я снова посмотрела на Джека, который не издавал ни звука, если не считать звука его шагов по лужам, он бы серьёзно напугал меня, если бы я его не знала. Это было не совсем справедливо, и я знала, что это так, особенно учитывая тот день, когда я видела, как шлюхи на улице реагировали на него, но это было правдой. Мужчина действительно производил зловещее… Внезапно нам пришлось резко остановиться, когда молодой человек, вероятно, лет двадцати или около того, вышел из переулка, к которому мы только что приближались. Я чуть не врезалась в Джека, прежде чем остановилась, хмуро глядя на парня. Я бы подумала, что мы проигнорируем его и продолжим идти, если бы он практически не встал прямо перед нами, преграждая нам путь. — Эй, мужик, — сказал парень низким, скрипучим голосом, и я смотрела, как он переминается с ноги на ногу, вытирая нос, глядя себе под ноги, дальше по улице, куда угодно, только не на нас. — Мелочь не найдется? Я нахмурилась, сама не знаю почему, но сделала полшага за спину Джека, встала у него за плечом и с подозрением взглянула на парня. Я была не в восторге от попрошаек; в Нэрроузе была изрядная доля враждебно настроенных попрошаек, которые оскорбили бы вас, если бы вы прошли мимо них и попытались не обратить на них внимания. Парень не показался мне враждебным, но было в нём что-то, что действительно беспокоило меня. Я не знаю, было ли это из-за того, как он смотрел по сторонам, словно за ним следят, или то, как он не поднимал глаз, я не знаю, что это было. Всё, что я знала, это то, что мне вдруг очень захотелось взять Джека за руку, даже просто держать ткань рукава его пальто, что-то, чтобы дать ему понять, что мне очень неуютно. Но мне даже не пришлось этого делать; Джек просто застыл и уставился на него, и я знала, каким взглядом он смотрел на парня, с его чёрными как смоль глазами и хмурым выражением на покрытых шрамами губам. Может быть, именно поэтому парень не смотрел на него, не смотрел на нас. Джек напугал его до чёртиков. Что-то в этом заставило меня слегка улыбнуться. Джек, опора, каменная башня. Мой рыцарь с зашитыми… Именно тогда я услышала это. Шаги, бегущие шаги, быстро приближающиеся позади нас. Но я среагировала слишком поздно. Я повернула голову, чтобы подтвердить свои подозрения, и внезапно чьи-то руки схватили меня за руку и плечо. Я громко ахнула, слишком удивлённая, чтобы закричать, и увидела реакцию Джека и то, как он повернул голову на шум, но потом они тоже набросились на него, я увидела руки в перчатках, хватающие свободные складки его плаща. Я открыла рот, чтобы закричать, но внезапно меня толкнули вперёд, и я изо всех сил старалась не упасть, отчаянно пытаясь вырвать свою руку и плечо у того, кто схватил меня. И тут меня охватил страх. Нас затолкали вглубь переулка, подальше от тротуара и дороги, подальше от тех, кто мог бы что-то увидеть. Страх застыл глубоко в моём животе и пополз по коже, как холодок. Я боролась с напавшим, но руки схватили меня ещё крепче, и, когда я открыла рот, чтобы закричать, потому что, казалось, больше ничего не могла сделать, рука в перчатке зажала мне рот. Я начала вырываться, потому что страх взял верх. Я не могла закричать, не могла позвать Джека, ничего не могла сделать, поэтому я вырывалась. Я изо всех сил вырывалась из хватки, чтобы попытаться убежать. Я попыталась закричать, несмотря на руку в перчатке, закрывшую мне рот, но это было бесполезно, я не могла испустить ни крика. Другая рука, свободная рука нападавшего, внезапно схватила меня за запястье так сильно, что мне пришлось вскрикнуть, и он завёл её мне за спину и крепко прижал меня к себе. Я перестала сопротивляться, потому что знала, что он без колебаний сломает мне руку. Я начала тяжело дышать, против руки в перчатке у рта, когда мой нападавший удерживал меня в вертикальном положении. Я бессильно наблюдала, как двое мужчин — тот парень, что подошёл к нам, и ещё один, чуть повыше, наверное, чуть постарше — швырнули Джека в кирпичную стену передо мной и принялись наносить удары кулаками ему в живот. Джек согнулся, пошатываясь от ударов, но почти не издал ни звука, за исключением нескольких кряхтений: то ли от боли, то ли от гнева, я не была уверена. Всё, что я могла видеть — это выражение его лица, нахмуренные брови, плотно сжатые глаза, рот в яростной усмешке. Меня заставляли смотреть, и всё, что мне хотелось сделать, это крикнуть им, чтобы они оставили его в покое; непролитые слёзы жгли мои глаза, и я просто хотела подойти к нему, помочь встать на ноги и забрать его обратно в «Палаццо», забрать его обратно в триста десятый. Я боролась со своим похитителем, испытывая его хватку, но сделала это только дважды, прежде чем он потянул меня за руку, и боль заставила меня остановиться и замереть. После того, что казалось вечностью, двое парней остановились, и в этот момент Джек рухнул на колени, согнувшись пополам. Я уставилась на него; я не знала, почему он не сопротивлялся; в конце концов, это был Джек. Их было двое, но он был сильнее их обоих, я это знала. Почему он позволял им это делать? — Где, блядь, мои деньги?! — тот, что крупнее из тех двоих, потребовал у Джека, чуть не закричав во всю глотку, и я вздрогнула. — А, мужик? Хочу мои ёбаные деньги! — Он хочет свои ёбаные деньги, уёбок! — добавил парень, и он был чертовски близок к тому, чтобы припрыгнуть, как будто ему просто не терпелось ударить его снова. Я уставилась на Джека, не сводя глаз с него. Я не понимала, о чём они говорят, мне было всё равно; я просто хотела увидеть, как он встанет на ноги. — Я достал тебе чертежи, которые тебе были нужны, я просто должен отдать их бесплатно? — выплюнул старший из них, он был очень зол, и это меня напугало. Я не знала, что они будут делать. — Я же сказал тебе, что прошли недели, так где же, блядь, мои деньги? Я почувствовала, как из уголков глаз катятся горячие слёзы, когда Джек что-то пробормотал, я не могла расслышать, что это было, но я знала, что это был его голос, я знала, что это был низкий рокочущий голос. Он поднял глаза на одного из мужчин и что-то сказал, и в этот момент тот ударил его прямо по лицу, заставив меня закричать и толкнуть в моего похитителя. Я позвала его по имени, хотя рука заглушала мой голос. Я не могла этого вынести, я не могла этого вынести! Я просто хотела, чтобы они перестали причинять ему боль! — Клянусь Богом, мужик, — сказал тот, что старше, указывая на Джека, хотя голова его была опущена на грудь. — Клянусь ёбаным Богом, мужик, я убью тебя и твою блядскую суку тоже! Ты меня понял? Я хочу свои ёбаные деньги! Младший запустил пальцы в волосы Джека и резко дёрнул его голову вверх. У Джека текла кровь как изо рта, так и из уголка рта. Его взгляд был абсолютно убийственным. Когда самый молодой поднял голову Джека, самый старший ударил кулаком по скуле. Я услышала удар и закричала, а Джек издал почти нечеловеческий звук. Он согнулся пополам, упершись руками в землю, чтобы удержаться в том же положении. Через мгновение он сплюнул на землю, и я поняла, что он сплёвывает кровь. Я не могла сказать наверняка там, в темноте, но я просто знала, что он сплёвывал кровь. Казалось, что эти двое мужчин просто сбились с толку. Какое-то время они стояли, просто шмыгая носами, и осматривая костяшки пальцев, и едва слышно бормоча что-то друг другу. Я не знала, что они собираются делать дальше; Джек выглядел таким избитым, было очевидно, что послание было доставлено. Как далеко они собирались зайти? А потом, словно прочитав мои мысли, они обратили своё внимание на меня, и моё сердце просто остановилось. В их глазах было выражение, это тяжелое, мрачное выражение, которое я видела раньше, которое я помню в глазах головореза Фальконе. Моё дыхание участилось, а они продолжали что-то бормотать друг другу, хихикая себе под нос. Я посмотрела на Джека, который, казалось, был обездвижен. Я хотела закричать ему, я просто хотела выкрикнуть его имя во всю глотку. Внезапно один из мужчин, тот, что постарше, вытащил из ниоткуда нож и держал его так свободно между пальцев, словно это был карандаш. Он шагнул ко мне, а тот, что помладше, шагнул назад, вытирая нос, и на его губах появилась жуткая улыбка. Я дёрнулась в хватке своего пленителя, но он только крепче прижал меня к себе, и слёзы жгли мне глаза, и я закрыла их, чтобы не смотреть на человека, который всё ближе и ближе подходил ко мне с ножом. — Взгляните на эти волосы. — Услышала я его шипение всего в нескольких футах от меня, и мой пленитель безжалостно хихикнул мне в ухо, и это заставило меня всхлипнуть. — Чёрные волосы… Я возьму с собой немного этих волос… Я громко всхлипнула, а он встал передо мной и практически разорвал моё пальто, пуговицы разлетелись; холодный воздух тут же ударил по моему оголённому горлу, и я резко повернула голову в сторону, зажмурив глаза так крепко, как только возможно, как будто я могла просто отгородиться от всего этого, притвориться, что это вообще не происходит. — О-о-о-о-о, — в восхищении протянул ублюдок. — Униформа горничной! Все трое нездорово захихикали, заставляя мой желудок подпрыгивать и плюхнуться обратно, как будто это было живое существо, отчаянно пытающееся вырваться из моего тела. Мне хотелось очистить желудок, я была так напугана. — Это не совсем французская униформа горничной… — сказал он тоном, граничащим с разочарованием, но потом я услышала, как он цокнул. — Но плевать. Он стоял передо мной; я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и слышала его тяжёлое дыхание, и это заставляло меня так сильно всхлипывать. Через мгновение я почувствовала холодное прикосновение стали к ключице и просто заплакала. Я плакала изо всех сил, потому что ничего не могла поделать. Я чувствовала, как нож впивается в мою кожу, заставляя меня хныкать, и я чувствовала, как свободная рука ублюдка сжимает складки моей юбки между его пальцами… но потом он остановился. Он остановился, а потом и я остановилась… потому что мы оба услышали это. Смех. Этот смех. Мои глаза открылись, и я посмотрела на Джека. Сначала он был едва слышным, но достаточно громким, чтобы мы могли его услышать, и я увидела, как его плечи дрожат, хотя он пытался подавить его. На лице мужчины с ножом внезапно появилось выражение «какого хуя», когда он перевёл своё внимание с меня на Джека. Младший из двух мужчин медленно попятился от него, как будто смех пугал его до чёртиков. Одно я знала наверняка, это до чёртиков пугало меня. Я знала этот смех. Смех из ванной… Он начинался с мрачного смешка, но этого было достаточно, чтобы он начался. Я наблюдала, как его трясущиеся плечи уступили пронзительному хихиканью, весёлому кудахтанью… А затем раздался он. Этот полный гиены пронзительный смех, отскакивающий от кирпичных стен вокруг нас, окружающий нас. Самый младший вздрогнул и отпрыгнул назад. Мужчина с ножом, казалось, совершенно забыл обо мне, повернувшись, чтобы посмотреть на Джека с суровым выражением «какого хуя» на лице. И я… моя кровь застыла в жилах. Молодой человек указал на Джека, в то время как смех продолжал окутывать нас. — Этот ублюдок всё испортил! — Так заткни его! — бросил мужчина с ножом, но я услышала нервозность в его голосе. Я пристально наблюдала, как молодой парень приближается к нему, и я просто знала, что он собирается пнуть Джека, или наступить на его руки, или сделать что-нибудь, чтобы заставить его замолчать, что угодно. Но этот смех… Я знала, что означает этот смех. Как только парень подошёл достаточно близко, Джек поднялся на колени, быстрее, чем кто-либо из нас заметил, и схватил его за руку. Внезапно вокруг меня раздался шквал криков, вопли и шум. Я смотрела широко раскрытыми от шока глазами, как Джек рывком притянул к себе парня и вонзил ему в живот то, что могло быть только ножом. Парень издал какой-то болезненный звук, нечто среднее между вздохом и бульканьем. Напавший на меня с ножом мужчина среагировал, выкрикивая непристойности, протягивая вперёд свой собственный нож и наблюдая, как Джек поднимается на ноги, всё ещё сжимая руку парня. Я не могла видеть выражение лица Джека, всё, что я могла видеть, это густая завеса его сальных волос. Но я видела, как он отдёрнул руку и отпустил парня. Парень схватился за живот обеими руками и выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Напавший на меня, тот, у кого был нож, бросился на Джека, крича и держа нож наготове, и Джек повернулся к нему. Я ошеломленно уставилась на картину, потому что всё, что я могла слышать — это безумный смех Джека, поверх криков нападавшего и моего пленителя, прямо у меня над ухом, и всё, что я могла видеть — это шквал ударов и слишком большие пальто. Я боролась с моим пленителем, думая, что, возможно, смогу вырваться, но он крепко держал меня, выкручивая мою руку и заставляя меня визжать от боли. Я закрыла глаза, чтобы сдержать очередные слёзы. Всё, что я могла слышать — это смех. А потом я задохнулась, когда внезапно услышала, как тело толкнули в стену рядом со мной. Я открыла глаза, и Джек прижал парня к стене, одной рукой держа его за горло, а в другой держа нож. У мужчины текла кровь из ужасной раны на лбу. Джек гортанно хихикал, когда его рука переместилась от горла мужчины ко рту, и он заставил его разжать челюсть пальцами. Затем я наблюдала, как Джек осторожно просунул лезвие в рот, как будто он давал ребёнку градусник, чтобы проверить его температуру. А потом я громко ахнула, когда рука в перчатке перестала закрывать мой рот. — Попридержи коней, — рявкнул возле моего уха мой пленитель, и я услышала отчаяние и страх в его суровом голосе, и в тусклом свете было видно, как блеснуло лезвие, которое он держал в руке. Я застыла, прекратив вырываться; опасность ещё не миновала. Я наблюдала, как Джек медленно повернулся и посмотрел на нас, его глаза были полны ненависти, но его брови поднялись, как будто он задавался вопросом, кто имел наглость прервать его. Его глаза метнулись ко мне, а затем остановились на моём пленителе с выражением абсолютной злобы на лице. Мой пленитель тяжело дышал мне в ухо, изо всех сил пытаясь удержать нож в руке. — Я убью её, — пообещал он, и хотя его голос дрожал, он был жестоким. — Отпусти его, или я убью её. Честно говоря, я думала, что он блефует, но он продолжал держал нож так, чтобы Джек видел, и Джек действительно видел его. Он серьёзно осмотрел нож, причмокивая губами, и его нос скривился, потому что я знала, что он не любит, когда ему бросают вызов таким образом. Я с трудом сглотнула и уставилась на него. Я хотела, чтобы он взглянул на меня. Я хотела, чтобы он взглянул на меня и увидел, насколько мне страшно, как я хочу, чтобы он пришёл мне на помощь. Мне было нужно, чтобы он взглянул на меня и увидел мольбу в моих глазах, потому что они умоляли. А потом он действительно обратил своё внимание на меня. Он взглянул прямо на меня, но ничего в его поведении не изменилось. Его взгляд не смягчился, выражение лица не ослабло. Он всё ещё был полон ненависти и гнева, он хотел крови и собирался пролить её. Но я продолжала смотреть на него, знала, что он видел пятна от слёз на моих щеках, страх в моих глазах, мои дрожащие губы, умирающие от желания произнести его имя, но совершенно не в состоянии этого сделать. Его внимание было приковано ко мне… а в следующую секунду уже нет. Мой пленитель повернул нож так, что острие лезвия упёрлось мне в живот, и я закричала от страха, совершенно не в силах сдержаться, в то время как новый поток слёз побежал по моим щекам, и я крепко зажмурилась. — И я, нахуй, не шучу, мужик! — проревел мужчина мне в ухо, перекричав меня, и я почувствовала, как кончик ножа упёрся в мой живот, и начала трясти головой, бессвязно что-то бормоча, умоляя, не осознавая, что формирую какие-то реальные слова. — Я, блядь, грохну её! Я открыла глаза, но Джек даже не смотрел на меня. Он смотрел на свою добычу, и лицо его исказила гримаса ярости и ненависти. Он ничего не сказал, и я смотрела, как его глаза закрылись и оставались закрытыми в течение нескольких секунд. Мой пленитель задрожал; я знала, что он был так же напуган, как и я, так же напуган, как и парень в руках Джека. Несмотря на отчаянные рыдания, я смотрела на него. — Джек… Я видела, как он слегка повернул голову, совсем чуть-чуть, отвернулся от меня, его глаза по-прежнему закрыты. — Джек! Одним махом Джек протянул вперёд руку и провёл ножом по щеке мужчины, пока тот не остановился в дюйме от его уха. Ублюдок издал леденящий кровь вопль, и его руки свело судорогой. И нож вонзился мне в живот так же легко, как в торт. Я знала, что кричу, но не слышала этого. Я знала, что кричу во всё горло. Раскалённая добела боль обожгла мой живот и выстрелила вверх по рукам, опустилась в ноги и вверх по шее в голову. Я закричала от боли и абсолютной агонии и почувствовала болезненное чувство, когда лезвие выдернули из моей плоти, что только усугубило ситуацию… потому что тогда я почувствовала кровь. Я действительно не знаю, что произошло в эти следующие несколько минут, точно. Я действительно не знаю. В течение минуты единственное, что я осознавала — боль и тот факт, что лезвие покинуло плоть, и следующее, что мне было понятно: я потеряла всякую опору в качестве ног, и ублюдок, державший меня на протяжении всего инцидента, больше меня не держал. Я рухнула вперёд и упала, мои колени сильно ударились о тротуар. Одна рука инстинктивно потянулась к ране, в то время как я каким-то образом достаточно пришла в себя, чтобы опереться другой рукой о тротуар, чтобы избежать соприкосновения с лицом. Моя рука скользнула по цементу, но я почти не заметила. Вокруг меня раздавались крики и вопли. Я услышала, как кто-то шаркает ногами по тротуару. Я слышала, как всё это отскакивало от кирпичных стен вокруг меня… но я до сих пор понятия не имею, что именно произошло. Снова голоса, снова крики, а затем шаги, твёрдые шаги, убегающие прочь. Я прислушалась, потому что думала, что если попытаюсь сосредоточиться на шуме вокруг меня, то смогу на мгновение забыть о боли. Я рухнула на одно бедро, задыхаясь, пытаясь дышать, даже не стараясь контролировать поток слёз. Я почувствовала кирпичную стену за своей спиной и изо всех сил норовя прижаться к ней спиной, притянув ноги, пытаясь принять сидячее положение. И за это время мне не пришло в голову, что там, в переулке, всё вдруг затихло. Мне удалось откинуть голову к стене, вздрогнув от боли, которая была сильнее всего, что я когда-либо испытывала раньше. Я почувствовала кровь на пальцах и попыталась подтянуть ноги ближе, как будто это могло остановить кровотечение. Тяжело дыша, я с трудом открыла глаза, пытаясь понять, что произошло, не убили ли они Джека и не сбежали ли… …или я была наедине… с Джеком. Он стоял в нескольких футах от меня, глядя в сторону улицы. Его голова была опущена, а плечи подняты до ушей. Я видела нож, зажатый в его кулаке. Я знала, что означала эта поза. Это означало, что они сбежали. Я продолжала смотреть на него и на то, как он просто стоял там, как зловещая масса, но Боже… Боже… боль была слишком сильной. Я сильнее прижала пальцы к животу, разрываясь между рыданиями и икотой, не зная, что делать, слишком напуганная, чтобы распахнуть подол пальто и оценить ущерб, но я уже знала, что всё плохо. Я чувствовала, как тёплая кровь стекает по моему животу и по внутренней и внешней сторонам бедра. Я почти ощущала её вкус во рту и вдыхала её запах сквозь зловоние холодного мусора и другой вони переулка. Моё дыхание участилось, когда боль усилилась, сплошная пропасть боли в животе, усиливающаяся от давления моих пальцев, но я знала, что должна попытаться остановить кровотечение. Превыше всего остановить кровотечение. Джек стоял в нескольких футах от меня, и я чувствовала его пренебрежение точно так же, как боль в животе. Он позволил этому ублюдку сделать это, он знал, что ублюдок сделает это, и он не сделал ничего, чтобы остановить это, он не сделал ничего, чтобы остановить этого ублюдка от того, чтобы вонзить в меня нож! Внезапно мне захотелось закричать на него, я просто хотела выплеснуть свою ярость, закричать и сказать ему, что я ненавижу его, сказать ему, что я прокляла тот день, когда он вошёл в «Палаццо» и разрушил мою жизнь! Но боль была такой сильной, а потребность кричать настолько минимальной… что толку от этого? Ему плевать. Он позволил этому ублюдку порезать меня, он даже не пытался остановить его; его не волновало, что я сидела там, истекая кровью, его волновало только то, что ублюдки сбежали. Ему совершенно было наплевать на меня. Совершенно наплевать. Но потом я услышала его шаги и закрыла глаза. Я не хотела смотреть на него. Я не хотела, чтобы он был там. Я просто хотела, чтобы он исчез. Но я почувствовала присутствие Джека ещё до того, как увидела его, и вздрогнула, несмотря на боль, поймав себя на том, что прижимаю свободную руку к холодному кирпичу, ожидая, когда смогу упереться ногами об землю, подняться на ноги и бежать, бежать от него так быстро и так далеко, как только смогу. К сожалению, я знала, что пройду, может быть, десять футов, прежде чем рухну. Его добыча сбежала… и поэтому я впала в панику. Джек уставился на меня, и я почувствовала на себе жестокость его взгляда; он стоял молча, угрожающе, а я сидела, зажмурив глаза, чтобы не смотреть на него. Я ждала, пока его большие руки резко не поставят меня на ноги, чтобы он мог посмотреть мне в глаза, прежде чем сделает то, что собирался сделать. Я зарыдала, когда рана запульсировала, и почувствовала поток крови на своей коже и сквозь одежду, просачивающуюся через пальто на мои пальцы. Я проглотила слёзы, но это было бесполезно. Джек был безмолвным, как статуя, глядя на меня сверху вниз, словно пытаясь решить, что собирается делать. Я пошевелила ни на что не способными ногами в слабом усилии отдалиться от него, хотя бы чуть-чуть, но боль пронзила меня, и от боли и страха я вскрикнула, сдалась и позволила слезам пролиться. — Вставай. Его голос был холоден как лёд и совсем не такой, какой я ожидала. Он говорил спокойно, если не задумчиво, И это пугало меня ещё больше; он не торопился, растягивая каждое мгновение, наблюдая за мной, в состоянии полного страха и боли, и я ненавидела его за это. Боже, как я его ненавидела! Я чувствовала нетерпение в воздухе между нами, когда жалобно сидела там; сквозь собственные слёзы я слышала, как он резко втянул и выдохнул воздух через нос, как язык пламени в ноздрях. Я опустила руку на холодный тротуар, чтобы попытаться встать на колени, по крайней мере, попытаться убежать. Но я была обездвижена болью, я знала, что это так; я не смогла бы убежать от него, даже если бы попыталась. — Ну же, милая, — колко бросил он мне. — Вставай. Я поморщилась, потому что это был приказ, приказ, который говорил: «Вставай, или я заставлю тебя встать», и это было грубо и угрожающе. Я прижала руку к ране, чтобы оградить её от него. Я начала чувствовать себя нехорошо от потери крови, боли или просто от страха, но голова закружилась, и я почувствовала тошноту, настолько сильную, что наклонилась вперёд, чувствуя, что меня сейчас вырвет на тротуар. Во рту появился отвратительный привкус, нечто среднее между желчью и кровью, и я всхлипнула. Если меня вырвет, будет ли меня рвать кровью? Я услышала, как он раздраженно вздохнул надо мной, и зажмурилась, ожидая, что его пальцы схватят меня за плечо или вцепятся в волосы и поставят на колени. Моя рука, прижатая к тротуару, онемела от холода, и я подумала, как далеко я смогу отползти, пока он не устал от моего жалкого желания убежать от него. Он присел рядом со мной, заставив меня сильно вздрогнуть. — Хорошо, — сказал он почти самому себе. — Иди сюда. В тот момент, когда я почувствовала его руку на себе, я отреагировала, вскрикнув от страха и замахнувшись на него рукой. Я оперлась спиной о стену, задыхаясь от стреляющей боли, и наблюдала, с каким удивлением он отреагировал, отдёрнув руку, как будто я обожгла его. Я видела его чёрные глаза и странное выражение изуродованного лица, но всё, что я могла слышать — это смех, этот ужасный, жестокий смех, отражающийся от кирпичных стен вокруг нас, и эти глаза, эти мёртвые чёрные глаза, которые даже не смотрели на меня, когда я больше всего нуждалась в нём. Удивление было недолгим, и Джек снова протянул ко мне руку.  — Ну же… — Нет! — закричала я на него так громко, как только могла, пронзительно, и поднесла руку к лицу, чтобы спрятать себя от него. — Отой… отойди от меня! Затем между нами повисло очень долгое молчание. Я чувствовала исходящий от него жар и интуитивно хотела упасть в его объятия, потому что мне было холодно, так холодно, и кровь, залившая мой живот, охладила мою униформу и пальто, заставила рану адски гореть вдобавок к боли. Его тело было горячим, я чувствовала это, и от тошноты у меня закружилась голова, и я вдруг захотела этого тепла больше всего на свете… Но потом он внезапно встал, и я ждала удара: ногой, кулаком, ножом, но этого так и не произошло. Я знала, что он всё ещё там, я чувствовала его присутствие, и я чувствовала его жестокий взгляд на себе. Несмотря на бешеное биение моего сердца, я услышала, как он произнёс одно слово. — Отлично. И затем… шаги. Уходящие шаги. Я прислушалась, но едва могла поверить своим ушам, когда его шаги становились всё слабее и слабее, пока они не исчезли, и всё, что я могла слышать, было моё собственное отрывистое недоверчивое дыхание. Я подняла глаза и посмотрела, но его уже не было. Он действительно ушёл. Очень странное чувство нахлынуло на меня прямо тогда: облегчение, потому что на какое-то благословенное мгновение я поверила, что он действительно ушёл, он ушёл, и я была в безопасности. Но в то же время присутствовало и недоверие; почему он оставил меня, когда было так очевидно, что он причинит мне боль? Он убил бы этих людей, если бы они не сбежали, я была уверена в этом, я могла сказать это по тому, как он смеялся, когда он… когда он… Но это было не важно. Мне нужно было встать, позвать на помощь, я бы поползла на улицу, если бы пришлось. Собрав все свои силы и делая глубокие тяжелые вдохи, я попыталась пошевелить ногами, чтобы переместить их в удобное положение. Я упёрлась обеими руками в кирпичную стену и попыталась приподняться, как можно медленнее, но движение, каким бы осторожным оно ни было, отдавалось в рану, и по позвоночнику прокатилась острая боль. Я закричала, и мои колени подогнулись, и я снова встретилась с тротуаром, выставив руки вниз, чтобы опереться на них. Вот тогда я увидела это. Моя левая рука, вплоть до запястья, была вся в крови. Мой желудок скрутило, и я наклонилась, чтобы очистить его, а затем моя голова почувствовала лёгкость и тяжесть одновременно. Всё моё тело дрожало от холода, и я вдруг почувствовала такую усталость, что едва могла держать глаза открытыми. Казалось, что я… что я… Нет. Только не здесь. Я прижала руки к асфальту и заставила себя подняться, и ещё один приступ боли пронёсся по моим конечностям. Я вскрикнула от боли и склонила голову, пытаясь зажать рану, чтобы облегчить боль, но она никуда не уходила. Я посмотрела на свои руки, и они были… расплывчатыми. Я попыталась сосредоточиться на них, но не смогла сфокусировать взгляд. Нет… нет… Я проглотила слёзы. Это не могло закончиться здесь, не так, не в переулке, прислонившись к стене вместе с остальным мусором. Не так. У меня перехватило дыхание. Мне нужно было тепло. Мне нужно было знать, что всё будет хорошо, даже если было так очевидно, что это не так. Мне нужно было, чтобы кто-то сказал мне, что всё будет хорошо, а не только мой собственный панический голос в моей голове. Мне нужно… Мне нужно… Я крепко зажмурилась. Я буду ненавидеть себя вечность, но сначала мне нужно добраться до этой вечности. — Джек… Мой голос был хриплым, и это заставило меня всхлипнуть. Я сглотнула и повернула голову туда, где он исчез. Переулок был пуст. Не было слышно никаких признаков жизни, кроме отдаленного воя полицейских сирен. Страх охватил меня сильнее, чем боль. Я не могла быть одна. Я не могла дойти сама, не в этом холоде. Я не могла. Я не могла. — Джек! — крикнула я так громко, как только могла, но крик заглушили рыдания, и я не стала скрывать этого. Он ушёл; он ни за что не услышал бы меня. Я оттолкнула его, и теперь он ушёл. Боль неудержимо пульсировала. По моим щекам текли слёзы, единственная частица тепла, которую я чувствовала. Я была одна, я знала, что я одна, но внезапно я так устала, от слёз или от боли, я не уверена, отчего именно, но, когда рука не выдержала моего веса и я резко упала на тротуар, мне почти было всё равно. Мои веки были такими тяжёлыми, и мне пришло в голову, что я могу заснуть и позволить всё забыть, позволить этому взять верх, сделать то, что нужно. Я могла всё проспать и проснуться на другой стороне, когда буду готова. Я почувствовала холодный тротуар на своей щеке, и я съёжилась, чтобы согреться, моргая, чтобы держать глаза открытыми, но я знала, что это ненадолго. Я чувствовала, что оно приближается. Я подумала об Эми… прекрасной Эми с её вьющимися светлыми волосами и эльфийскими чертами лица… и о её красивом Мэтте, которого я видела всего раз, но обожала. Брат, которого у меня никогда не было. И о моих родителях… моей маме, моём папе… Я бы сказала им, что они были правы. Они были правы насчёт Эрика, насчёт всего… и мне было жаль. Я сожалела обо всём, что сказала им, я не имела это в виду… ну я имела в виду это в то время, но я была молода и думала, что была влюблена, и… и я знала, что это разбило их сердца, и мне было жаль. Мне было так, так жаль. Я чувствовала только холод. Холод, который превратился в онемение. Просто… онемение. А затем… тепло. Восхитительное тепло. Не знаю, от чего или откуда, или если я просто чувствовала это, потому что я не могла чувствовать ничего другого. Но внезапно оно появилось. И боль… боль просто… … …вроде как исчезла.

Только ты Заставить можешь правильным казаться мир Только ты Можешь тьму прогнать Только ты и только ты Волнуешь трепетно меня И сердце вновь полно любви — к тебе одной Только ты Изменила всё во мне Не сомневайся Ты — моя судьба. Когда ты держишь за руку меня Я понимаю Магию, что излучаешь ты Ты — воплощение моей мечты. Одна лишь ты. The Platters — Only You