На обратной стороне луны

Дом украшен тысячами огоньков и гирлянд, а посреди внутреннего двора стоит огромная пушистая ёлка. Клаус очень много ворчал, пока Фрея руководила украшением дома. Он утверждал, что вся эта мишура выглядит слишком пошло, такой ерундой заниматься могут только жалкие людишки, но никак не они. И какие шикарные украшения были на рождественских балах в Версале при короле Людовике IV – вот это дело, а блестяшки из супермаркета за углом – просто мусор, да и в конце концов... Фрея реплики брата не слушала, упорно продолжая своё занятие. И сейчас он осторожные взгляды бросает на огоньки, так, чтобы никто не заметил. Но она подмечает какое-то тепло в его глазах. Ему нравится. Нравится атмосфера рождества, нормального праздника, маленького чуда. Она удовлетворённо хмыкает. Конечно, завтра снова начнётся война. Но сегодня ночь торжества, мира, истинного волшебства. Никто не отнимет этого у них. Клаус и Элайджа совсем не ожидают появления Хейли. Но вот она, стоит наверху лестницы и счастливо улыбается. А рядом Джексон с Хоуп на руках. И выглядит всё это так правильно, так по-семейному. Гибрид берёт дочь из рук мужа волчицы, целует в лобик и чувствует, как этим зимним вечером сердце немного оттаивает. Хейли смотрит на него непривычно по-доброму. Конечно, у них были разногласия. Но родители малышки всё сделают для её счастья. С том числе, проведут рождество вместе. На неё, не отрываясь, глядит Элайджа. И для него счастливая улыбка Маршалл – лучший подарок, потому что эта девушка заслужила тепло семейного круга и ощущение того, что она никогда не будет одна. – У меня есть ещё кое-что, – произносит он, обращаясь и к Клаусу, и ко всем присутствующим. В этот момент во внутренний двор входит Ребекка собственной персоной. На секунду все замирают, не ожидая, разумеется, увидеть её, такой спокойной, невредимой, в нарядном платье в пол и с прекрасно уложенными волосами, будто бы это не она лежала без сознания в гробу на дне океана. – Ну что же вы, языки проглотили? – спрашивает она после затянувшейся паузы. Первой в себя приходит Фрея, с визгом бросаясь обнимать сестру. В следующий миг к ним присоединяется и Хейли. Девушки кружатся по залу со двору, который поднимается к самому потемневшему усыпанному звёздами небу. Клаус посылает Элайдже благодарный взгляд. Получив координаты Авроры, он тотчас отправился за их сестрой, достав её и привезя в Новый Орлеан, пообещав, что теперь она всегда будет в безопасности. Клаус Ребекку, разумеется, не обнимает – он не сентиментальный мальчишка. Кивает сдержанно. Но она видит, как тепло он улыбается. И знает, насколько он в действительности рад её возвращению. Первородная прижимает к себе племянницу, по которой безумно соскучилась. Та лопочет что-то, тянет её за золотистую прядь, радуется, что вся семья вокруг неё собралась. Ребекка подносит её к ёлке и начинает показывать игрушки, Фрея за спиной всё комментирует, придумывая нелепые прозвища зайцам и медведям, дёргая за бантики, всячески дурачась. Но чудесную семейную идиллию вдруг нарушает вскрик Ребекки: – А это что значит?! Клаус прослеживает за направлением её взгляда. Кэролайн, опоздав на пол часа, всё же выходит к ним. И он не может не смотреть на неё, потому что выглядит она необыкновенно: лёгкое светлое платье, расшитое маленькими жемчужинками, чем-то напоминает то, что он некогда дал ей на выпускной. Тогда она влетела вихрем в его дом и принялась тысячелетнему чудовищу в истеричной форме жаловаться, что с ней случилась самая большая трагедия, какая только могла – у неё нет подходящего платья. Так могла, право же, только эта фантастическая особа! Клаус всё ещё помнит, как стоял позади неё, видя их отражение в огромном зеркале в гостиной особняка Майклсонов, как опалял своим дыханием её шею, видя в отражении, что губы её чуть приоткрылись, а зрачки расширились. Тогда он сказал, что она выглядит прекраснее всех королев, которых он знал. И сейчас, пожалуй, первородный готов повторить тоже самое. Её волосы убраны в высокую причёску, открывающую вид на плавный изгиб шеи, весь образ смотрится буквально невесомым, изящным. На секунду он забывает, кем она стала. И ощущает то же восхищение, что перед слишком искренней и смелой провинциальной девочкой в Мистик-Фоллс так много времени назад. – Здрасьте, полагаю, вы собрались раньше, – нагло произносит она, руша всё волшебство момента. Клаус тотчас себя одёргивает, пренебрежительное выражение на лицо возвращает. – О, Ребекка! – Кэролайн замечает новое лицо. – Тебя выловили, надо же. Уф, полагаю, сложно было выветрить запах болотной тины, бедняжка! Та стоит опешившая. Смотрит попеременно на братьев. Она помнит подружку Елены Гилберт, за которой ухлёстывал Клаус, которая была одной из тошнотворной компании этой вечной команды спасения Мистик-Фоллс. Однако Ребекка помнит её совсем другой. И что, чёрт возьми, ей делать в Новом Орлеане? – Ах, да, совсем забыл, – устало произносит Клаус. – Бекс, это Кэролайн, не знаю, помнишь ли ты её. И Кэролайн тут несколько переквалифицировалась в монстра типа нас, да только вот отличают её крайне дурные манеры. Но ты не обращай внимания, иногда она бывает милой. Не так ли, дорогуша? И Форбс ловит его насмешливый, плотоядный взгляд, под которым гордость её ощущает себя до тошноты униженной. Отвечает на него совершенно убийственным блеском в потемневших глазах. А Ребекка совсем не понимает, что она пропустила. *** – Ник, я решительно против. Вот так вот сходу. Стоит им оказаться вдвоём чуть поодаль от распаковывающей подарки семьи, как она начинает тотчас же гнуть свою линию. – Что не так? – устало спрашивает он. Когда все они наконец поймут, что его решения в этом доме не оспариваются? – Ты знаешь что. Форбс. Её не должно быть здесь. Тем более, если, как ты сказал, у неё отключены чувства. Вампиры в таком состоянии попросту опасны! – Мы, – делает ударение на этом слове, – всегда опасны. Ребекка поджимает губы, подпирает плечом колонну, голову задирает, чтобы смотреть ему в лицо. До них доносится беззаботный смех и болтовня. А они, встретившись после такой долгой разлуки, опять грызутся, спорят. Должно быть, это с ними навсегда. Отношения не меняются на раз-два. – В доме ребёнок. – Она не причинит ей вреда. Ей незачем. Тем более, Кэролайн всё же сохранила инстинкт самосохранения до той степени, чтобы не доводить до своего убийства моими руками. Он говорит спокойно, но всем известно, что страшной смертью умрёт любой, кто хоть пальцем тронет Хоуп. Клаус далеко не лучший человек, вообще не человек, но прекрасный отец. И дочерью его ничто не заставит рискнуть. Ребекка закатывает глаза. – Зачем она здесь? Это ты можешь сказать? Клаус понятия не имеет. И ему известно, что Кэролайн сама не знает. – Инстинкты. Сестра его реплики не понимает. – Ты спишь с ней, да? Он начинает тихо беситься. Всё это не её дело! Брови его хмурятся, губы в одну полоску сжимаются. Она буквально ощущает, как воздух между ними начинает электризовываться. А Клауса злить опасно. – Заткнись, Бекс. И не выноси мне мозг. Кэролайн останется здесь, и точка. Хотя, он совсем не уверен, что завтра же она не исчезнет. Теперь в её поступках мало последовательности. А он, в таком случае, и не подумает её удерживать. – В конце концов, у нас сейчас совсем другие проблемы, – подмечает он. – Если ты всё ещё помнишь, нас хотят уничтожить. Ребекка рада была бы забыть. Но она всё прекрасно помнит. *** Часам к трём ночи все уже разошлись. Тихие семейные праздники не подразумевают вечеринок до утра, как правило. Над домом Майклсонов царит тьма. Но Кэролайн подмечает, что, несмотря на это, всё ещё тепло, воздух как парное молоко. В Мистик-Фоллс зимой становилось прохладнее, приходилось кутаться в тёплое пальто и нос в шарф прятать. Здесь же одинаково круглый год, что летом, что зимой. Удивительное всё-таки место! Она рассматривает звёзды, искрящиеся в небе. Миллиарды далёких цивилизаций – или чего там еще. Не то чтобы ей особенно интересно. Но делать что-то нужно, а спать совсем не хочется. Она видела их вместе. Они вели себя как нормальная семья, общались, смеялись над общими шутками. Все они выглядели странно счастливыми. Если бы Кэролайн могла чувствовать, она ощутила бы одиночество, ведь у неё семьи теперь совсем нет. Раньше была хоть какая-то. А нынче... Сначала отец, потом мать. Она не скорбит. Потому что не может. Но на задворках сознания где-то спит боль. На секунду Кэролайн вдруг думает о том, что ей даже жаль. Что она тоже хотела бы счастливо улыбаться. Но слишком быстро одёргивает себя. Ведь человечность улыбки ей не даст – человечность пробудит боль. А её Форбс вынести не в состоянии. Она ещё месяц назад смирилась с тем, что оказалась жалкой трусихой. Она делает глоток выдохшегося шампанского. Ёлка перед ней всё ещё искрится в пустоте и тишине. Выглядит внутренний двор особняка, без преувеличения, волшебно. – Любишь рождество? – слышится тихий голос сзади. Любила когда-то, просто безумно. Но сейчас она не любит ничего. Безразлично пожимает плечами. – Не особо. Клаус опирается о спинку её стула. Легко из чужих пальцев берёт бокал, делает глоток и морщится: – Оно совсем нагрелось, гадость какая. – Принесёшь холодное? Она просит будто бы нормально. Без стервозных ноток, без намёков, без чего либо от новой Кэролайн. Он привык уже ненавидеть её. А тут спокойный тон буквально обезоруживает. – Пошли в погреб. Она молча встаёт и следует за ним. Этой ночью Кэролайн не хочется выпендриваться и спорить, доводить его, кричать, бить в его грудь кулачками, позволять жёстко поиметь на подоконнике, как произошло недавно и о чём она предпочла забыть, будто бы и не было ничего. Ей хочется на секунду сделать вид, что она нормальная. В погребе, куда они спускаются, прохладно. Она ёжится. Он, разумеется, не снимает с себя пиджак и не накидывает ей на плечи – это не к тому брату. Тем более, вампирам холод не страшен. Они идут мимо полок, заставленных бутылками. Многие из них – коллекционные вина в десятки раз старше самой Кэролайн. Майклсоны явно ценители хорошего алкоголя. Подходят туда, где поражают своими размерами ряды шампанского. – Франция, Италия, Румыния, Южная Америка, – перечисляет он. – Франция, – сходу выбирает она. Форбс всегда любила всё самое изысканное. Клаус подхватывает бутылку с красивой этикеткой и следует обратно к выходу. Замечает боковым зрением, как она всё рассматривает. – Меня сейчас, конечно, куда больше прельщает свежая кровь, но, должна признаться, если бы могла, я была бы крайне поражена. Это высший комплимент который можно услышать от Форбс. – Я сам это всё собирал. Что-то привозил из путешествий, что-то ящиками заказывал. – Пытаешься произвести на меня впечатление? Он смеётся, демонстрируя два ряда ровных зубов. – Ты была под впечатлением от меня с нашей первой встречи, мне для этого ничего делать не нужно. Она фыркает. Самовлюблённый наглец! Им обоим неясно, с чего вдруг они так спокойно общаются. Трещина во льду? Нет, это невозможно. Но что тогда? В какой-то момент каждый принимает решение ничего не анализировать. Они поднимаются, возвращаются к столу. Клаус берёт несколько бокалов, откупоривает крышку так, что она взлетает высоко-высоко, а Кэролайн вдруг смеётся. Смех у неё теперь, конечно, не тот хрустальный очаровательный каким был раньше, он хриплый и надломленный. Но Клауса всё равно смеющаяся она раздражает немного меньше, чем изрыгающая скептические фразы одну за другой. – С Рождеством, дорогуша, – салютует он своим бокалом. Кэролайн сама с ним со звоном чокается. – С Рождеством, чудище.