Капля для звезды

Ближайший храм Гра был обустроен в небольшом подземном зале и не поражал воображение пышностью убранства — обычное полутемное, освещенное несколькими факелами пустое помещение примерно десять на семь метров, с низким сводчатым потолком и установленной посредине огромной, вырезанной из белого мрамора чашей с водой. Возле чаши сидели на низких скамеечках, лицами друг к другу, двое налысо обритых мужчин в пурпурных просторных хламидах, и повернули головы на звук шагов, оборвав разговор. — Суу Цур, суу Джаад, — жрец, который казался постарше, вскочил, солнечно улыбаясь. — Гра счастлив приветствовать вас в своей скромной обители. Навестить, аль по делу? Суу Цур просияла, и они крепко, по-родственному обнялись. — По делу, — вздохнула магиня, отстраняясь. — Ара Астам, мой сын, скоропостижно решил жениться. Его жених — вот, — женщина вытолкнула вперед смущенного, пунцового Кохава. — Тот самый загадочный инок, избранный Джаада. Звать Звездой. Жрец прищурился на землянина с нескрываемым детским любопытством. — Молоденький, — изрек, немножко помолчав, — совсем молоденький, едва вступивший в брачный возраст. Спешите спасти инока от грязных сплетен, сестра? В чувства тут верится не особо… Суу Цур холодновато поджала губы: — Да, спешим, но не из-за сплетен. На Звезду положил глаз песчинка Лээл, боимся, как бы не выкрал мальчика в наложники, на позор. Поможете? — магиня потянулась обнять второго жреца, вставшего с некоторым опозданием, с ленцой. — Мои кровные братья, — представила мужчин растерянно моргающему Кохаву, — отдали свои жизни Гра в обмен на дар читать в душах и исцелять болезни. Старший жрец кивнул: поможем, отчего не не помочь-то, и задорно подмигнул младшему. — Доставай-ка укладку, — велел ему, хлопнув насупленного, мрачного Джаада по плечу. — Не куксись, о благословенный, — засмеялся, — наоборот, радуйся — Астам столь добр, что принял твоего избранного. А мог и не принять, и выгнать тебя, с ним на пару, пинками, строить собственное убежище. Свихивающийся от ревности Джаад весьма злобно клацнул на жреца зубешками и отвернулся в угол. Подросток сейчас страстно, едва ли не до судорог ненавидел магию, связавшую его с иноком не разрываемыми избранными узами. Задумчивые, изучающие, почти оценивающие взгляды, которыми со вчера обмениваются Астам и Звезда по случаю и без, приметил, чай, не слепой, и эти взгляды его чудовищно бесили. — Астам меня любит, каул Увиин, и никогда никуда не выгонит, — пробурчал капля с напряжением. Каул Увиин хмыкнул: пути любви известны лишь любви и, передумав трепать ерепенящегося на пустом месте юнца по щеке, ухватил за рукав Кохава. — Приступим к церемонии, — прищелкнул языком, — мой брат уже вскрыл укладку. Знаешь ли ты слова клятвы супружеской верности, Звезда? Кохав не знал, обильно потел и трусился от страха перед предстоящим. Каул Увиин ободряюще погладил инока по спине — мол, успокойся. — Что у вас говорят, брачуясь? — спросил ласково. — Имено это ара Астаму и скажи, главное — скажи искренне. Гра важен не порядок слов — посыл. Если он идет от сердца — и услышит, и поможет. Кохав, смигнув, замялся. — Гра принимает отсебятину? — подросток с недоумением округлил жалко кривящийся рот. — Но суу Цур утверждает — есть традиционная клятва… Каул Увиин тихонько застонал. — Что у вас говорят, брачуясь, — повторил терпеливо. — Уверен, у нас говорят то же самое. Йор, мальчик, смелее! Кохав заломил пальцы — хрустнули суставчики, переступил с ноги на ногу и решился — повернувшись к стоящему изваянием, со сжатыми кулаками в карманах, изображающему равнодушие к происходящему Астаму, выпалил ему в лицо захлебывающейся скороговоркой сокровенное-полубредовое, намечтавшееся в полудреме вчера перед сном: — Я клянусь быть с тобой в радости и в горе, в богатстве и в бедности, под землей и на поверхности, где убийственное солнце — куда поведешь! Буду беречь тебя, кормить вкусняшками и хранить тебе верность до конца наших дней! Ты для меня — прекрасный, справедливый и безумно желанный муж! Спасибо, что магия нас свела! — икнул и побледнел, в ужасе от содеянного  — вряд ли седой от подобного внезапного признания чужака запрыгает счастливым мячиком, скорее, презрительно сморщит нос. Не сморщил, смотрел на Кохава пристально-удивленно, вскинув белоснежные брови. Смотрел, смотрел, потом разлепил твердые, манящие прикоснуться губы и вымолвил: — Беречь меня? Предложение, от которого сложно отказаться… Принято, Звезда. Сними пожалуйста с запястья обручье. Кохав отрицательно качнул мутящейся головой: сначала ты, и Астам, вынув руки из карманов, стряхнул свое обручье в рефлекторно-бессознательно подставленную подростком, пляшущую от волнения ладонь. Вспыхнул по смуглым скулам темным румянцем и сказал проникновенно, глядя Кохаву в глаза и подчеркнуто игнорируя остальных присутствующих в зале, особливо — громко сопящего, готового расплакаться Джаада: — Я клянусь быть с тобой в радости и в горе, в богатстве и в бедности, и без острой надобности не водить тебя на поверхность днем, подвергая риску. Буду беречь тебя, дальше учить готовить вкусняшки, чтобы есть их с тобой вместе, а с верностью до конца наших дней у нас проблема, знаешь сам. Ты мне нравишься куда больше, чем должен, Звезда. Искренности тебе не занимать точно, — и уверенно сомкнул пальцы на протянутом Кохавом обручье. — Достопочтимый Каул Увиин, — вздохнул с очень странной, подозрительно довольной интонацией, — подтверди брак властью жреца, и приобщимся к хранящей память поколений чистой воде.

***

В убежище вернулись вдвоем — Астам и мало чего соображающий Кохав. Джаад остался в храме молиться. — К ночи ждите, — прошептал он жениху-изменщику на ухо, незаметно вытирая с щек рукавом катящиеся слезы. — Я ненавижу тебя, ара Астам, ты предатель. Исчезни с глаз моих, хотя бы на время. С «ждите к ночи» мальчишка обманул, прибежал следом весьма скоро, несчастный и зареванный и, вместо того, чтобы, по своему обыкновению, пройти в купальню, подпитаться Силой, шмыгая текущим носом, направился прямиком на кухню, где чем-то загремел. Кажется, чайником. Неужто, диво дивное, собрался заварить каамаш, не зовя служку? Полностью сосредоточенный на непривычном деле — поджигании газа, капля не услышал шагов в коридоре и не увидел, бормочущий отчаянное «я докажу, что достоен тебя», появившегося в дверном проеме Астама. Седой некоторое время расфокусированно наблюдал за напрасными мучениями мага, потом сжалился над ним и хмыкнул: — О благословенный, открой на трубе, на стене, вентиль, и у тебя все получится с первой же попытки. Джаад подпрыгнул от неожиданности, роняя зажигалку, и наставил было на Астама обвиняющий перст, но почему-то передумал и поспешно спрятал руки за спину. — Ты меня напугал, — пролепетал, потупившись. — Нельзя так подкрадываться… Астам, как бы, и не подкрадывался, и в знак примирения протянул юнцу наполовину наполненный вязкой коричневой жидкостью стакан. — Хлебни, — предложил, — глоточек, и попустит. От мужчины пахло шуу-ша, и Джаад, резко передумав изображать скромника, недобро оскалился. — Я научусь заботиться о тебе так, — мальчишка упрямо выпятил дрожащий подбородок, — чтобы ты всегда улыбался, клянусь. Веришь? Астам сузил глаза с расширенными из-за содержащегося в шуу-ша галлюциногена провалами-зрачками: — Для начала, — одурманенный напитком взрослых мужчина не удосужился сдержать ехидного смешка, — научись заботиться сам о себе, тогда и поговорим. Взятое тобой направление мне нравится. Продолжай в том же духе, и сезона через два-три станешь вполне годным супругом. Я в кабинете, заваришь каамаш — приходи поболтать, — развернулся на пятках и удалился, пошатываясь. Джаад проводил седого долгим влажным взглядом и со стоном прижал к груди ладонь. Сердце юного мага билось часто-часто и мучительно, противно ныло. — Я не ненавижу тебя, Астам, солгал в храме, — прошептал мальчишка, склоняя бедовую растрепанную голову. — Когда ненавидишь, не бывает настолько больно, что хочется завыть.