Растаявшие

      «Дорогой Драко!       Спешу рассказать тебе последнюю новость, о коей ты имеешь понятие, однако меня очень удивившую.       Накануне вечером ко мне пожаловали двое старых друзей и, без обиняков заявили, что видели тебя на Мирабилии с нашей дорогой кузиной Анабель. Один из них, — Тони, очень заинтересовался девушкой, и все хотел узнать у меня подробности ее жизни. Но я ведь помню Анабель совсем малышкой! А последние годы были так насыщены событиями разного толка, что я совсем не общалась с ее матерью. Как сильно она изменилась, каковы ее планы на будущее?       Тони просил непременно организовать им встречу, и я хотела попросить тебя узнать у Анабель, как она смотрит на это. Все же она уже взрослая девушка, и имеет право решать сама.       Ах, как быстро летит время! Совсем недавно вы были еще детьми и вместе баловались и устраивали всяческие забавы. Прости мне мою сентиментальность, ты поймешь ее только когда будешь в моем возрасте.       Я здорова и с нетерпением жду твоего приезда. В этом году был прекрасный урожай тыквы и мы заготовили сока, как мне кажется, на несколько ближайших лет.       С любовью и ожиданием скорейшей встречи,       Нарцисса Малфой»       Такое письмо получил Драко от своей матери и вскрывал его трясущимися руками, когда увидел на конверте ее подпись, — он совершенно забыл предупредить Нарциссу о возможном допросе с пристрастием со стороны Яксли и Долохова по поводу его несуществующей кузины. Прочитав письмо, Драко готов был расцеловать мать, — она мало того, что не выдала его, так еще и написала письмо так, что если бы его вскрыли ни у кого бы не закрались подозрения о его содержании. Таким образом, она завуалировано дала ему понять, что именно она сказала двум Пожирателям, чьи имена она также благоразумно опустила. Тони! Какое милое, безобидное имя. Додуматься назвать Долохова Тони могла только его мать, и Драко был ей за это безумно благодарен. Кто бы не прочел это письмо до попадания к получателю, будь то Министерство, Пожиратели Смерти или сам Темный Лорд, каждому оно бы показалось безобидным посланием матери любимому сыну. Именно это качество — умение красиво выйти из любого положения, восхищало Драко в Нарциссе.       Это был тот самый день, когда слизеринец вместе с Уизли разгромили класс для собраний старост. Драко направлялся на ночное дежурство, и ему не терпелось поделиться с Грейнджер содержанием письма. Он оказался прав — Долохов действительно запал на гриффиндорку. Точнее на удачно созданный ею образ. О чем он и не преминул сказать девушке при встрече. Ее лицо вытянулось и побледнело:       — Я не согласна ни на какую встречу! — ею возмущению не было предела, — делай что хочешь, но я в жизни не хочу больше видеть этого мерзавца!       — Другого я и не ждал от тебя услышать, — со свойской ему усмешкой произнес юноша.       — И что ты намерен делать? — требовательно спросила раскрасневшаяся от негодования девушка.       — Придумаю что-нибудь. Например скажу, что ты не желаешь общаться с бывшими заключенными и ратуешь за права домовых эльфов, — шутливым тоном предложил Малфой.       Гермиона серьезно на него посмотрела, поджав губы. Ее выражение лица в этот момент выдавало зазнайку, которая не терпела безответственное отношение к важным вещам.       — Мне кажется, ты забываешь, что Долохов — Пожиратель Смерти и опасный преступник, — Драко даже показалось, что она задрала нос, когда говорила это.       — Как и мой отец, моя тётка и половина моей родни.       Грейнджер явно не ожидала такого выпада, поэтому резко замолчала. Они продолжили идти в тишине, под аккомпанемент гулкого звука шагов, отражавшегося от каменных стен пустынного замка.       Боковым зрением Драко наблюдал за девушкой, он видел как в ее глазах появилось задумчивое выражение, как она заправила за ухо выбившийся из конского хвоста темный локон, отливавший золотом в свете факелов, как резко она повернула голову, услышав крик птиц за окном.       Свои наблюдения слизеринец вел не первый день. Он внимательно изучал ее внешность, ее манеры, повадки, реакции и мысленно сравнивал их с наружностью и поведением известных ему Пожирателей. Пышные волосы и преданность идеям наводили на мысли о Беллатриссе, цепкий взгляд темных глаз — о Руквуде, а легкие веснушки на чуть загорелой коже и частое выражение задумчивости напомнили Драко о миссис Мальсибер — он видел ее несколько раз в детстве, и редкая улыбка на ее всегда печальном лице могла вдохнуть жизнь в любую беседу.       Почему-то он однозначно решил, что она должна быть дочерью именно Пожирателей Смерти. Драко не видел больше ни одну причину, по которой волшебник мог бы отдать своего годовалого ребенка магглам, кроме как смертельная опасность, от которой таким способом его можно было бы спасти. Его пытливый ум, который любил все факты ставить под сомнение, предлагал и другие возможные варианты — например, что родителей ребенка могли убить и его приютили магглы, но юноша логично предполагал, что в такой ситуации его должны бы были взять к себе родственники погибших, а не какие-то случайные магглы. Выросший в магическом мире, где большинство семей приходились друг другу родственниками, Драко не мог себе представить, что исчезновение младенца осталось бы никем не замечено. Другое дело, что семья могла бы хранить его исчезновение или даже рождение в тайне (времена тогда были темные), или инсценировать его смерть.       Драко решил для себя, что искать информацию дома будет гораздо эффективнее, чем в школе. Какие-то жалкие ободранные номера «Ежедневного пророка» не сравнятся с архивами его отца. Юноша планировал покопаться в старых фотоальбомах, навестить кабинет Люциуса и просмотреть его записи тех лет. Ему нужны были слухи, сплетни, которые могли бы стать для него зацепкой, поэтому он решил обстоятельно поговорить с матерью. Конечно, он не собирался раскрывать перед ней все карты, если она узнает всю правду, то устроит настоящий скандал.       Сейчас на сбор информации, ко всему прочему, еще и совсем не было времени. Поэтому Драко решил сосредоточиться на виновнице всех его мыслей, которая, ни о чем не подозревая, спокойно шла рядом с ним.       — Я заметил Уизли стал ощутимо тебя доставать в последнее время, — зацепил он ее от скуки.       Девушка сморщила нос и поджала губы. Драко знал, что он был прав, но она не могла согласиться с ним из гордости и гриффиндорской солидарности.       — Просто он вспыльчив и порой непоследователен…       — Ты хотела сказать, что он неуравновешенный и тупой?       Возмущенная Грейнджер резко остановилась и развернулась в его сторону.       — Почему тебе обязательно нужно кого-то оскорблять? — требовательно спросила она.       — Я всего лишь сказал правду.       — А если я назову Паркинсон истеричным мопсом? — она сощурила глаза.       — Ну, Пэнси действительно бывает чересчур эмоциональна и имеет схожесть с мопсом, — спокойно ответил Драко, про себя усмехаясь ее рекции.       — Так почему нельзя выражаться так, мягче и вежливее?       — Я бы мог назвать тупого глупым, не будь он тупым. Но в этом весь смысл. Я называю вещи своими именами.       — Однако при этом, когда говорят, что твой отец — Пожиратель Смерти, ты реагируешь, мягко сказать, отрицательно, — нашлась упрямая гриффиндорка.       Именно за этот чересчур длинный язык Драко порой и хотелось придушить грязнокровку. Он посмотрел на нее в упор — глаза девушки горели праведным огнем, как тогда в ее комнате, когда он играл с ней. Ему захотелось также, как и тогда надвинуться на нее, лишить свободы, сжать тонкие запястья. Он часто вспоминал тот вечер — как изысканно она ела поданные им блюда; как удовольствие отражалось на ее лице, когда она отпивала южное терпкое вино; как крепко она прижималась к нему, когда он совершал чересчур резкий для нее маневр на метле, и он мог чувствовать каждый изгиб ее тела; как она смущалась и злилась на него, когда он так бысстыдно брал в руки ее вещи и издевался над ее образом пуританки; как покрывались прелестным румянцем ее щеки и как беспомощна она была в его руках.       За эти несколько дней наблюдения за гриффиндоркой Драко заметил, как просто и непринужденно они с Поттером касались друг друга. Грейнджер могла положить голову ему на плечо, схватить за локоть и обнять в порыве радости. Очкастый придурок в свою очередь отвечал взаимностью — приобнимал подругу, расставлял вместо нее книги в библиотеке и ждал ее после каждого урока. Близость их отношений была настолько явной, что у Драко, привыкшего к сдержанному проявлению чувств, это не укладывалось в голове. Он не понимал, как возможна такая плотная и крепкая дружба между парнем и девушкой. Однако больше всего его бесило то, что у Поттера был такой близкий к ней доступ. Драко не мог коснуться ее, не встретив ответного сопротивления. Он мог взять ее только силой, и руки тянулись подчинить ее себе.       Но он знал, что сейчас не время. Если он выяснит, кем она является и большинство его догадок подтвердится, он может станет для нее проводником в откроющемся для нее новом мире. И чтобы она поверила ему, нужно держать себя в руках.       Драко всегда считал себя человеком холодного нрава, но в последнее время держать все в себе становилось с каждым разом тяжелее. Слишком многое на него навалилось и он с трудом с этим справлялся. Он был на грани нервного срыва, но загадка происхождения грязнокровки отвлекла его и стала новой пищей для мыслей. Размышления о Грейнджер отвлекали от размышлений о Лорде и каким-то образом спасали его от той бездны отчаяния, в которую он погрузился осенью, видя безуспешность своих попыток выполнить задание.       — Мой отец не служил Лорду много лет, и все это время он был добропорядочным гражданином, — бесстрастно ответил слизеринец.       — Добропорядочные граждане не подкидывают одиннацетилетним девочкам темномагические артефакты! — с негодованием воскликнула Грейнджер.       — О чем ты говоришь? — процедил юноша.       — Твой отец подкинул Джинни Уизли дневник Тома Реддла, он захватил ее разум и она высвободила василиска, который потом чуть не убил ее и половину школы! Я несколько месяцев провалялась тогда в больничном крыле!       — А, я помню эту нашумевшую историю с Тайной комнатой.       — В ней виноват твой отец!       — Мой отец не заселял в Школу василиска! Он всего лишь хотел избавиться от темного артефакта, чтобы его не обнаружила министерская проверка!       — И он отдал такую опасную вещь ребенку!       — Да, мой отец никогда не отличался добросердечием и душевной теплотой! Личная выгода и репутация всегда стояли у него на первом месте! — не сдержался юноша, о чем впоследствие сильно сожалел.       Мысли об отце были окрашены болью и разочарованием. Люциус для сына был примером и идеалом, юноша всегда стремился быть таким же холодным, высокомерным и идеальным, как отец. В детстве это выходило из рук вон плохо — Драко был чутким мальчиком. Однако строгое воспитание отца, требовательность и дисциплина не прошли даром, к школе Драко был полностью готов играть его роль. Все его манеры и стиль общения он в точности копировал и для детей они были также убедительны, как игра Люциуса — для взрослых. Драко изо всех сил старался соответствовать всему, что требовал от него отец — тот был для него неоспоримым авторитетом.       Когда на четвертом курсе Лорд вернулся, Драко был уверен — теперь отец, как его правая рука, станет еще более значимой фигурой, чем был прежде. Однако летом все перевернулось вверх дном. Его отец попал в немилость — такого от Люциуса Малфоя, который при любом режиме был на высоте, не ожидал никто, особенно его сын. Лорд стал первым человеком, которого отец перехитрить не смог. По язвительным комментариям, переполненными ядом, которые Господин отпускал при всех касательно своего слуги, было понятно, что Люциус стал презренной шавкой. Лорд приводил его в пример, когда говорил, как делать не нужно, упоминал о нем, как о последнем неудачнике. Это сильно било по самолюбию Драко, все представления об отце рушились прямо на его глазах. Сначала всеми фибрами души он возненавидел Поттера и решил, что во чтобы то не стало вернет честь семьи. Но сейчас, осознав всю сложность задания, данного Лордом, Драко начинал тихо, но свирепо злиться на отца, который своей глупостью поставил всю семью на колени.       Разумеется, он никому об этом не говорил. Но через железную стену смогла просочиться злость. Грейнджер явно плохо на него влияла, рядом с ней его эмоции и чувства становились менее контролируемыми.       — И все же он мой отец, — сухим, бесстрастным голосом закончил юноша.       Все оставшиеся время они не проронили ни слова.

***

      Возвращаясь в гостиную, Гермиона размышляла об их разговоре с Малфоем. Девушка и не подозревала, что ему может быть больно, и была из-за этого собой недовольна. Она всегда ставила в укор Гарри и Рону их твердолобость и нежелание смотреть на ситуацию с разных точек зрения, стараясь понять мотив каждого, а сама была ничем не лучше. Ее давно сформированное мнение о Малфое не давало увидеть в нем человека, которым он на самом деле являлся. А ведь он стал гораздо менее противным в этом году, и даже ни разу не назвал ее грязнокровкой! Гермиона старалась не задумываться об этом, потому что не понимала истинных причин такого его нетипичного поведения. Говорила себе, что он просто повзрослел. Но эта случайно брошенная им фраза пролила немного света на эти неожиданные изменения.       Драко Малфой никогда в жизни не говорил об отце в отрицательном ключе. Он искренне гордился им и чуть ли не пел ему ежедневные дифирамбы. Это постоянное «Мой отец...», которое так бесило всегда Гермиону, было ничем иным как восхищением и уверенностью в непоколебимой силе кумира.       Однако возведенный гранитный идол, которому Драко поклонялся и к которому стремился, дал трещину.       Гермиона всегда считала Люциуса Малфоя заносчивым, эгоистичным, лживым, беспринципным и жестоким приспособленцем и снобом, и питала к нему и всем людям подобного типа лютую неприязнь. Но для Драко он был идеалом и отцом. И сейчас она четко видела откуда взялись в ребенке все эти качества, которые она так презирала. Она надеялась, что в Малфое сохранились ростки человечности, и они смогут взойти без отравляющего влияния отца.

***

      Драко Малфой уставший, но жутко довольный собой шел поздно вечером в сторону слизеринских гостиных. Такого хорошего настроения у него не было с начала семестра. До рождественских каникул оставалась всего неделя, и его эксперименты с Исчезательным Шкафом наконец-то обрели успех. Птичка возвращалась живая, но Драко боялся рискнуть зайти в Шкаф сам — ему не хотелось застрять там, как Пьюси в предыдущем году. Волшебник планировал зайти к Горбину и запустить в шкаф-близнец, с которым он еще не работал, домового эльфа — чтобы посмотреть успешен ли будет проход с той стороны. Это было уже результатом и Драко надеялся, что Лорда хотя бы отчасти это устроит.       Удивительным было то, что сдвиги в его работе произошли после памятного свидания с Грейнджер. Несколько дней он думал исключительно о ней, и когда вернулся к треклятому Шкафу у него неожиданно появилась новая идея касательно возможной неполадки. И она сработала. Видимо несколько дней отдыха пошли ему на пользу, — он смог взглянуть на проблему свежим взглядом.       После такого удачного опыта Драко решил хотя бы немного давать себе расслабиться. Все последние месяцы он постоянно находился в напряжении — его преследовали заботы, мысли, суета и не было этому конца и края. Он осунулся, синяки под глазами в сочетании с воспаленным взглядом были его спутниками каждое утро, когда он заглядывал в зеркало. Впервые в жизни Драко Малфой совсем перестал обращать внимания на свой внешний вид. Разумеется, он не позволял себе выглядеть неопрятно, но от идеала он был так далек, как не был далек никогда. Он мало спал — днем он выполнял свои основные функции студента, старосты и капитана, ночью — пытался починить старинный магический артефакт. Постоянная работа, решение проблем, тяжелые мысли, превратили его жизнь в нескончаемый поток дел, которые он выполнял почти на автомате. Он общался с друзьями только по необходимости, в основном в Большом зале, потому что остальное время он был занят. На любые предложения извне он отмахивался и продолжал жить в своем наполненном важными делами мире, где не было место беззаботности, радости и легкомыслию. Никто уже и не предлагал ему выйти погулять или пропустить по бокалу сливочного пива, — всем надоели его отказы.       Решив, что может вознаградить себя за удачное окончание семестра, Драко решил устроить себе какое-нибудь развлечение. Для разговоров с мисс Розмертой слизеринец использовал Оборотное зелье, которое сварил в Выручай-комнате неподалеку от места своей работы. Это оказалось несложно — это зелье они проходили у Слизнорта, и у Драко в стандартном комплекте для Зельеварения были все необходимые ингредиенты. Таким образом, сам Салазар велел воспользоваться ситуацией, а на уроке Драко взял ингредиенты Грейнджер.       Тратить столь ценный продукт, как Оборотное зелье, на забавы было бы расточительно, поэтому Драко решил использовать только один флакон. Он быстро решил, кем хочет стать — слизеринец давно мечтал оказаться в шкуре Поттера. Оставалось решить, когда устроить представление. Операцию желательно было проводить вечером, когда большинство учеников было в гостиных, прятать в это время Поттера было бы значительно проще.       Идея убить двух зайцев пришла к юноше после того, как он услышал рассуждения Блейза и Дафны о предстоящей рождественской вечеринки у Слизнорта, на которую Драко, к его неудовольствию, не пригласили. Зато Поттер, как главный любимчик профессора Зельеварения являлся там почетным гостем.       На губах юноши появилась загадочная улыбка, когда он подумал о том, что в образе Поттера он сможет без каких-либо подозрений, косых взглядов и возможности получить в нос поближе пообщаться с Грейнджер.