Растаявшие

      Гермиона Грейнджер заснула, и это ничуть не удивило юного слизеринца. Она выпила почти целый чайник, в то время как Драко едва ли прикоснулся к пахнущей душистыми полевыми травами жидкости. Этот напиток не был зельем, но и обычным чаем назвать его можно было с большим трудом. Его эффект был мягок, но действенен, а расшатанной психике ничто так не помогает, как хороший глубокий сон. Снотворное действие травяного отвара было логичным следствием расслабления нервной системы. Грейнджер сама не заметила, как задремала и съехала по мягкой спинке дивана в горизонтальное положение.       Выходить в холодные сырые коридоры из натопленной комнаты не хотелось, поэтому Драко решил переночевать в Выручай-комнате, ему было не в первой. Он подумал о кровати, но быстро отказался от этой идее. Спать на роскошной кровати, когда девушка ютится на узком диванчике было во-первых, — невежливо, во-вторых, — эгоистично, и наконец не по-мужски. Поэтому Драко трансфигурировал кресло, в котором сидел, в такой же диван, как и у Гермионы, только большего размера.       Девушка лежала на боку, свернувшись будто в теплый клубок. Драко осторожно накрыл ее ноги шерстяным пледом и задержался, засмотревшись на локон, соскользнувший на ее щеку, на ее безмятежное лицо, прислушался к мерному дыханию, в такт которого поднимались ее плечо и грудь. Он стоял так несколько секунд, завороженный, будто перед ним свершалось нечто священное.       Когда он закрывал глаза, он в последний раз взглянул на Гермиону, и понял, что потерян.

***

      Когда Гермиона проснулась, она с трудом открыла глаза, слипшиеся от сна и остатков вчерашнего макияжа. Чувствовала она себя на удивление неплохо и, приподнявшись на локте, обнаружила на своих ногах теплый плед. Она не помнила, как вчера им укрылась. Повертев головой, она обнаружила напротив мирно спящего Малфоя на диване, который вчера был креслом. Гермиона нахмурилась, пытаясь прийти в себя. За окном едва рассветало, и в комнате было тускло, из-за пасмурной погоды девушка не могла сказать встало ли солнце. Она посмотрела на свои маленькие золотистые наручные часики — 7:30.       Гермиона села на диване и обратила внимание на спящего перед ней юношу. Его лицо было спокойным и безмятежным. Белокурые пряди упали на лоб, делая образ легким, непринужденным и каким-то домашним. Как будто он был обычным мальчишкой, как Рон или Фред. Никогда раньше она не видела слизеринца таким беззащитным. Он спал на боку, подтянув к себе чересчур длинные для дивана ноги, и Гермиона, неожиданно для себя, умилилась этой картине. Он напомнил ей тех волшебных ангелочков, которые кружили вчера вокруг елки, и которые сейчас куда-то делись. Девушка не смогла сдержать улыбки, когда ей пришла мысль, что это могли быть уменьшенные версии маленького Драко. Она представила слизеринца с дудочкой в руках, наряженном в тунику, также задорно перескакивающем по заснеженной елке, и с ее губ случайно слетел легкий смешок.       Этого было достаточно, чтобы разбудить юношу. Его глаза приоткрылись, и Гермиона тут же поспешила отвести взгляд от его лица, уставившись в стену напротив.       — Грейнджер, — хрипло полувопросительно произнес он, как будто ее фамилия застряла у него в горле, — ты…       — Я только проснулась, — ответила она на его немой вопрос и воскликнула:       — Мерлин! — Гермиона уставилась на свои ноги, которые спустила с дивана, а точнее на юбку, их прикрывающую, — я все еще в платье! — она уставилась на Малфоя совершенно испуганными глазами.       — Если я пойду в таком виде на завтрак или приду в гостиную, все сразу поймут, что я не ночевала в комнате! — выпалила она раньше, чем успела понять, кому это говорит.       Малфой сел и устало потер переносицу.       — Грейнджер, — тихо обратился он к ней словно она была несмышленным разбушевавшемся ребенком, от которого у него успела разболеться голова еще до того как он проснулся, — ты же в Выручай-комнате. Ты можешь сотворить мантию одной лишь силой мысли. Или ванну себе сообразить.       Гермиона в который раз поразилась своей тупости. Почему она постоянно выставляет себя перед ним дурой?       — Да, — рассеянно произнесла она, пытаясь сгладить ситуацию, — я… я пойду в ванну, — она неуверенно встала.       — Не смею задерживать, — Малфой показал ей куда-то в сторону и совершенно не аристократично откинулся обратно на подушки.       Гермиона представила ванную в родительском доме и открыла появившуюся дверь из светлого дерева. Большое зеркало отразило нелицеприятную картину, — выглядела она не то, чтобы не очень… Нет, она выглядела просто отвратительно. Под глазами образовались темные круги от осыпавшейся туши и теней, кожа лица была воспаленной и тусклой, глаза — покрасневшие и опухшие от пролитых слез и несмытого макияжа. От вчерашней свежести, с которой она шла на бал, не осталось и следа. Образ довершали растрепанные волосы, которые сбились в колтуны из-за того, что на ночь, по своему обычаю, она не заплела их в косу. Платье после сна было мятым, как и весь ее внешний вид.       Гермиона тяжело вздохнула, — почему-то именно при Малфое она выставляла себя в дурном свете, вела себя как-то глупо и нелепо. Это происходило как будто случайно, но слишком часто. Он сильно повзрослел, и рядом с ним она уже не чувствовала своего превосходства, как раньше. Особенно ярко ощущалась его внутренняя перемена на контрасте с прошлым годом, когда он с таким самозабвенным ребячеством участвовал в вылазках дружины Амбридж, а сейчас вел себя так спокойно и тихо. Гермиона не знала причин, но видела как сильно они на него повлияли.       От всех ее друзей его отличала собранность. Также как и ее саму. Вот только Малфой, казалось, контролирует каждую свою эмоцию и мускул. Все его движения были сдержаны и выверены. И он был таким всегда, просто раньше, общаясь с друзьями и играя на публику, он позволял себе развязность. Сейчас он оставил свои ребяческие замашки и стал непредсказуем. Девушка совершенно не понимала, что у него на уме. Почему он так ведет себя? Почему он так ведет себя с ней?       Гермиона была наблюдательным человеком, с годами она стала учиться общаться с людьми, и сумела избавиться от своей заносчивости, которая была ее неизменной спутницей на первых курсах, и которой она так раздражала своих сверстников. Отчасти это случилось на третьем курсе, когда год поигравшись с Маховиком времени, а затем увидев судьбу Сириуса, она поняла, что учеба — это не главное в жизни. Она продолжала по привычке хорошо учиться, исправно все исполнять, потому что считала это правильным, и не могла по-другому. Однако гораздо больше стала ценить отношения с дорогими ей людьми.       На первом курсе ее однокурсники казались ей невероятно глупыми, несмышлеными детишками, на фоне которых она чувствовала себя ужасно взрослой. Сейчас эта дистанция заметно сократилась, своих друзей она видела в разных ситуациях, и восхищалась их отвагой, быстротой реакции и мужеством. Однако во многом она оставалась рядом с ними этакой фигурой нравственности, рассудительности и умеренности, больше не потому что была ею, а потому что ее так воспринимали. По привычке. Гермиона была жертвой собственноручно созданного о себе стереотипа, который лишь отчасти отражал ее характер, и порой это было выгодно, а порой ужасно раздражало. Тогда она начинала понимать, что люди смотрят на других через призму собственного восприятия, которую можно разбить разве что чем-то по-настоящему радикальным. Именно поэтому на курсе четвертом-пятом всегда находится девушка, которая неожиданно начинает ярко краситься и вызывающе одеваться. И хотя Гермиона всегда считала, что подобные подростковые всплески и смехотворные выпады не для нее, порой ей тоже хотелось измениться так, чтобы общество перестало воспринимать ее исключительно как "ходячую энциклопедию".       На шестом курсе рядом с Малфоем это чувство легкого превосходства, которое она продолжала ощущать рядом с друзьями, стало пропадать. Он не воспринимал ее как светоч высокой нравственности и благоразумия, не старался привычно-больно задеть, а потому она не могла относиться к нему с прежним высокомерным снисхождением. Она вообще не знала, как ей к нему относиться. Его действия совершенно не вязались с его образом в ее голове, а потому она не могла ни понять логики, ни отследить причинно-следственных связей его поступков. С каждым новым событием нити путались все сильнее, превращаясь в клубок или колтун, что она пыталась сейчас вычесать из своих волос. Любопытные загадки всегда манили Гермиону и, безусловно, в этом учебном году Драко Малфой стал самой сложной из них.       Душ облегчил тяжесть давящих мыслей, и, переодевшись, Гермиона вышла из ванной в своем обычном школьном виде, словно собралась идти на первый урок.       — Будешь кофе? — будничным тоном спросил Малфой.       Будто они вместе завтракали каждый день. Малфой был уже свеж, умыт, в безукоризненных черных брюках и янтарных запонках на белоснежной рубашке. Верхняя пуговица была расстегнута, и этого было достаточно, чтобы придать его образу непринужденности. Точнее Малфою этого было достаточно. В правой руке одними пальцами он держал маленькую кофейную чашку искусной работы, ни одна капля из которой не упала на блюдце, которое он держал в левой. Гермиона вспомнила утреннего Рона в мятой полузаправленной рубашке, запихивающего в себя пухлый сэндвич, с крошками на губах… Когда она смотрела на Малфоя, приходило понимание, что с человеком делает дисциплина. Интересно, сколько времени потребовалось, чтобы эти блестящие манеры вошли в привычку? Ведь этот внутренний контроль был уже частью его самого.       — Почему бы просто не пойти на завтрак? — тихо и как-то застенчиво спросила девушка.       — В Хогвартсе не подают кофе.       Это было не совсем правдой, так как иногда на завтрак помимо ежедневного чая, тыквенного сока и иногда какао, бывал кофейный напиток. Это чудо природы состояло преимущественно из сахара, молока и чего-то коричневого, что можно было назвать как угодно, но это был не кофе. Гермиона подозревала, что это был отвар какого-то странного корня, возможно цикория.       Поэтому отказаться от чашки настоящего кофе, судя по виду и волшебному аромату, Гермиона физически не смогла. Она села на самый край дивана, и также осторожно взяла чашку.       — Можешь налить сливок, Тенерли принес их для тебя.       Гермиона увидела на серебряном подносе кувшинчик с белоснежными сливками размером с чашку. Волшебнице напомнило это уютные французские кофейни, куда любила по утрам заглядывать ее тетя.       Кофе был чудесным и в сочетание с воздушными круассанами они перенесли Гермиону куда-то на летний берег ривьеры. Настроение поднялось и комната словно стала светлее.       Однако воспоминание о том важном, что ей необходимо было сказать, разрушило прекрасный мираж.       — Малфой… — тихо начала она, — я хотела попросить тебя, — слова давались с трудом, — можешь не рассказывать никому о случившемся?       Слизеринец удивленно приподнял бровь.       — Серьезно, Грейнджер? Ты никому не хочешь говорить об этом? Я думал предложить тебе отправиться к директору. После такого его тотчас вышвырнут из школы. А мое свидетельство убедит Дамблдора, что ты не просто пытаешься насолить ему за то, что он тебя бросил.       — Я, — слова никак не шли, — я признательна тебе, Малфой, но я не хочу ни с кем это обсуждать. Я… я просто не могу об этом говорить.       Это было правдой, когда она вспоминала о случившемся, в горле будто вставал ком, и слезы злости, стыда и обиды так и наровили брызнуть из глаз.       — А как же твое хвалёное чувство справедливости?       Нет, он специально ковыряет ей рану, которая еще даже не успела затянуться?       — Ладно, это твое дело, — ее взгляд все же, хвала Мерлину, заставил его отступить.       — А, ты ведь запер МакЛаггена в чулане? — внезапно вспомнила Гермиона.       — Да, — довольно хмыкнул Драко, — и палочку он свою найдет не раньше весны.       Гермиона поначалу хотела было возмутиться такой дерзкой выходке, но вовремя вспомнила, о ком идет речь. Дурацкие рефлексы старосты.       — Что ж, он это заслужил, — бесстрастно и отчужденно.       Они разошлись по комнатам, пожелав друг другу счастливого Рождества.

***

      Алый поезд мчался по бескрайним просторам заснеженных шотландских долин. Стук колес отбивал равномерный ритм, который у студентов школы чародейства и волшебства ассоциировался с радостью долгожданной встречи.       Драко сидел в купе в стандартной компании друзей: Крэбб, Гойл, Пэнси и Забини. Он отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает морозные узоры, на самом деле занятый мыслями о Грейнджер. Загадка снова стала чрезвычайно актуальна. Ведь если Грейнджер окажется чистокровной, то... Это то почему-то теплилось в душе надеждой. Странной, неприступной, но какой-то волнующей.       Драко не мог понять, почему за весь прошедший год после побега из Азкабана, никто из преступников не пытался искать свою дочь. Это было подозрительно. Драко пытался припомнить Пожирателей, которые умерли в Азкабане, но ни одна из кандидатур его не удовлетворяла.       Он раздраженно посмотрел на друзей, как будто они были виноваты в его неудачах. Он попытался вникнуть в суть их разговора. Они говорили о предстоящих праздниках и рождественских каникулах.       — Крэбб, — неожиданно для самого себя спохватился Драко, от пришедшей ему идеи, перебив Пэнси, которая не могла перестать трещать о волшебных блестках для тела, которые она планировала купить на каникулах (по ее словам они притягивали взгляд окружающих к части тела, на которую были нанесены), — твоя мать ведь в девичестве Розье?       — Да, — Крэбб утвердительно покачал головой.       — У нее был брат, кажется Эван…       — Да, дядюшка Эван, — Крэбб странно хмурился, не понимая к чему такие распросы.       — Он ведь погиб? Я не видел его в рядах Пожирателей.       — Да, дядюшка Эван погиб еще в Первую магическую войну. Его прикончил этот псих Грозный Глаз Грюм.       — А ты не помнишь когда это случилось? — не особо надеясь на ответ, спросил Драко. Перед ним все же был Крэбб. Однако ответ сокурсника удивил юного слизеринца.       — Семнадцатого августа 1979-го года, мама каждый год устраивает поминки в день его смерти.       — А у него есть семья?       — Нет, его жена умерла при родах за две недели до этого.       — А ребенок?       — И ребенок тоже. Дядюшка Эван был очень подавлен, мама говорит, поэтому он проиграл Глазу.       — Почему их не удалось спасти? Жену и ребенка? — пояснил Драко.       — Они скрывались из-за беременности Ингрид, ни один волшебник не мог попасть в их дом. Домовые эльфы не справились, дядюшка Эван был на рейде, когда все произошло. Он убил их всех, когда вернулся.        В купе повисло тягостное молчание. Не было семьи, которой не затронули кровавые лапы Войны.       «Очевидно, лекаря для беременной жены, которая вот-вот должна родить Эван в список доверенных лиц включить не додумался».       Это могло значить только одно: либо Эван Розье был идиотом, либо на него и его семью велась действительно серьезная охота. И после смерти жены, дабы защитить младенца, он вполне мог спрятать его и сказать, что тот погиб, а затем умереть спустя две недели, унеся свою тайну в могилу.       — Мне жаль, — голос Драко прозвучал пусто и бессмысленно. Он снова отвернулся к окну, мысленно радуясь новой зацепки.       Конечно, у Грейнджер день рождения в сентябре, но никто не мешал его подделать для конспирации. Драко еще раз убедился в том, что приехав домой, он непременно навестит кабинет отца.