Растаявшие

      Это была средневековая комната для пыток, посреди которой на деревянном стуле сидел Кормак МакЛагген.       Он был привязан к стулу пеньковой грубой веревкой. Тело его было расслабленным, глаза прикрыты, голова странно свисала на бок, но было видно, что он дышит. Он был без сознания.       Драко подошел к Гермионе сбоку. Она не сразу заметила его, находясь под впечатлением от увиденного, как и небольшую зеленую софу с кофейным столиком, на котором лежала книга и стояла чашка на блюдце, в ближнем левом углу от входа. Видимо, Драко читал, дожидаясь ее. Просто читал и пил кофе, по привычке закинув ноги на столик, в комнате для пыток со связанным бессознательным пленником. Он с хитрой улыбкой поздоровался с ней. Жуткий антураж никак не влиял на его поведение. Это диссонировало в сознании Гермионы. Они с Гарри и Роном часто попадали в пугающие локации, но они сразу пытались найти из них выход, а не обменивались любезностями.       — Это что? — топорно спросила гриффиндорка.       — Мой небольшой сюрприз для тебя, — губы Драко искривила тонкая усмешка. — Я помню, ты говорила, что хотела бы избить МакЛаггена, измазать кулаки в его крови. Я предоставляю тебе эту возможность, — он сделал широкий жест рукой, немного наклонившись вперед, указывая на семикурсника, как гид указывает на интересный экспонат в музее возможным спонсорам, — шанс на месть, — он медленно и со вкусом произнес это последнее слово.       Гермиона нервно закусила губу.       — Как ты его сюда притащил? — быстро спросила она.       — Я следил за ним, и выяснил, что последние пару недель он встречается с Герберой Шембер с Пуффендуя. Она на пятом курсе, у них перед нами урок по Заклинаниям в среду. Я стащил ее домашнюю работу из стопки, которая лежала у Флитвика на столе, — Драко говорил тоном, будто представлял проект, который должен был наглядно убедить ее в его блестящем интеллекте и изобретательности.       — С помощью заклинания, — продолжил он, — которое позволяет писать почерком, который видишь, я написал МакЛаггену письмо от ее имени, где просил о встрече сегодня вечером в пустом классе в полузаброшенном крыле восьмого этажа. А, и на обеде я подошел к этой Гербере и сказал, что профессор Флитвик просил ей передать, что она не сдала домашнюю работу. «К счастью, — сказал я, — я нашел свиток в коридоре недалеко от класса, видимо, ты его выронила», — и я отдал ей копию ее работы, которую заблаговременно снял с оригинала. Когда я подошел к ней, она сидела ко мне спиной, и я взял ее за плечо, одновременно сняв с нее волос. Благо, у нее оказались длинные распущенные волосы, и она, очарованная моим вниманием, ничего не почувствовала, — Драко обворожительно усмехнулся. — Слышала бы ты, какой возбужденный шепот поднялся, как только я отвернулся, — его глаза сверкнули.       Гермиона закатила глаза и сложила руки на груди. Сейчас ей было не до шуток.       — Что дальше? — холодно спросила она в пику его игривому настроению.       — Дальше? Я выпил Оборотное зелье из своих запасов, и стал Герберой.       Драко опустил то, что, когда он стал пуффендуйкой, он первым делом потрогал свою грудь, которая стала округлой, мягкой и приятной на ощупь, и представил, что лапает грудь Грейнджер.       — Пришел МакЛагген, я вытащил палочку и направил в сторону него. На его лице отобразилось непонимание, но я отвел палочку чуть в сторону и с обольстительной улыбкой наложил на дверь Силенцио. Он довольно хмыкнул, и стал приближаться ко мне, и тут, когда он был достаточно близко, чтобы я точно не промахнулся, я кинул в него Петрификус Тоталус. Он никак не успел среагировать и упал ничком. Я подошел к нему и наложил заклятие, от которого он не очнется еще несколько часов, — Драко довольно улыбнулся.       Он также не упомянул, что, когда он вырубил МакЛаггена, он хорошенько зарядил ему носком ботинка по ребрам. Несколько раз. Он хотел ударить его по смазливому лицу, но решил оставить это виновнице торжества.       Гермиона выглядела ошарашенной.       — Но как ты его сюда притащил? — находясь немного в ступоре, спросила девушка.       — В тележке уборщика. Достал в ближайшей кладовой. Отлевитировал его туда и закидал тряпками.       Улыбка Драко лучилась коварством, как у близнецов Уизли после очередного удачного дела. Казалось, еще немного, и он задорно воскликнет: «Шалость удалась!».       Гермиона отметила про себя, что он все продумал до мелочей. Это был не спонтанный импульсивный поступок. Она нервно сглотнула, посмотрев на тело МакЛаггена. В своих мыслях она ненавидела его и хотела причинить ему боль, но, когда он оказался перед ней беспомощный и слабый, внутри засосало под ложечкой. Она не хотела делать ему больно, потому что, когда она видела его рядом, то видела человека, а не монстра, каким его рисовало ее воображение. Она могла поговорить с ним, как говорила прежде на младших курсах. Он был всегда приветлив с ней, и мог перекинуться парой фраз. Возможно, в такие моменты она надевала на себя маску, делая вид, что ничего не произошло. Сейчас же он безжизненно обмяк на стуле.       — И что мне с ним делать? — прикусив губу, спросила Грейнджер, — зачем он мне?       Драко внимательно посмотрел на нее, прищурив глаза.       — Ты можешь делать все, что захочешь, — вкрадчиво произнес он, — можешь выместить злобу, отомстить…       — И разве это что-то изменит? — осипшим голосом спросила она, — что изменит то, что я побью его? Мне станет легче? — голос срывался, а к глазам подступили слезы. — Ведь я тоже сделала ему больно, когда отвергала его, когда бегала от него к тебе…       Драко перебил ее:       — Он заслужил это. Он душил тебя своим излишним вниманием, своей грубостью, назойливостью, тупоголовостью. Нет ничего удивительного, что ты бросила его, странно, что ты вообще согласилась с ним на что-то…       — Просто я устала быть одна!       Она резко втянула носом воздух, испугавшись собственных слов, вырвавшихся слишком быстро. Драко выжидающе смотрел на нее, его взгляд требовал продолжения.       — Я ни с кем не встречалась, пока у всех вокруг расцветали романтические отношения, — горло словно сжимало, и голос звучал зажато, — никто не хотел звать меня на вечеринку Слизнорта, — Гермиона понимала, что она поступает неосмотрительно и глупо, рассказывая Малфою о своих потаенных душевных переживаниях, которые выставляли ее слабой. Но, казалось, он слушал так внимательно, что она не могла остановить то, что никому не рассказывала. — И когда МакЛагген предложил, я хотела пойти, хоть с кем-то… — она прикусила губу.       — Лучше быть в одиночестве, чем с тем, кто тебе не по душе, — высокомерно проговорил слизеринец.       — И это говорит мне человек, который встречался с Паркинсон!       — И я расстался с ней еще в начале учебного года, — отрезал парень.       — Почему?       — Именно поэтому, — признался Драко. Он с удивлением обнаружил, что говорит правду. — Потому что мне не нравилось быть с ней. Она стала меня раздражать, и я не хотел терпеть ее.       Гермиона снова посмотрела на МакЛаггена. Внутри стала подниматься злость и ненависть к нему, когда она вспомнила, как он прикасался к ней и рвал платье.       — Я хочу, чтобы все знали, какой он м*дак, чтобы все ненавидели его и презирали. Он заслуживает такого отношения, — прошипела она.       — Мы можем распустить о нем грязные слухи, — Драко хищно оскалился, — он будет мечтать побыстрее выпуститься из Хогварста.       Слизеринец наклонился к ней ближе.       — А сейчас ты можешь выпустить всю свою злость. Месть — лишь способ восстановления справедливости. Теперь ты можешь заставить его почувствовать себя слабым и беспомощным. Почувствовать, что он не останется безнаказанным, — он шептал ей на ухо, словно змей, завлекающий на темную сторону. — Ведь ты злишься на него, и бесконечно сдерживаешь свою ярость. Она копится в тебе и отравляет изнутри. Сейчас же перед тобой он — тот, кто по-настоящему заслуживает весь твой гнев. Не бойся причинить боль тому, кто сделал больно тебе. Ты не станешь от этого хуже.       Слова Драко лились темной рекой, и проникали в ее сознание, окутывая своей мрачной чарующей энергией.       «Да, да, — говорил голос внутри нее, — отомсти ему, он заслуживает этого».       — Что мы будем делать? — вслух спросила Гермиона.       Ее лицо ожесточилось.       — Разбудим его. Однако, нельзя, чтобы он видел нас вместе, поэтому я выпью Оборотное зелье, — Драко вытащил пузырек из кармана мантии.       — И кем ты станешь?       На губах юноши растянулась коварная улыбка.       — Им.       Он вырвал несколько волосков из челки МакЛаггена, опустил в зелье, осушил флакон, скривившись от мерзкого вкуса. Через несколько секунд перед Гермионой стоял Кормак в точности такой, что привязанный сидел в метре от нее на стуле. Он снял слизеринскую мантию, серебристо-зеленый галстук, и свернул на софе, чтобы не было заметно атрибутики змеиного факультета. Приставил палочку к горлу и наложил заклинание, которое понизило его голос на две октавы.       — Теперь он не узнает, кто я, — зловеще пробасил он.       Гермиона усмехнулась. Его низкий голос был одновременно забавным и пугающим. Драко направил палочку на гриффиндорца:       — Энервейт.       Кормак резко вздохнул и приоткрыл глаза, часто моргая. Первое, что он увидел, было нависшее над ним оскалившееся в пугающей ухмылке лицо. Его собственное лицо.       — Ну здравствуй, Кормак, — прошептала копия низким угрожающим голосом.       Глаза гриффиндорца расширились в непонимающем выражении. Прежде, чем он успел что-то сказать, собственная копия ударила его кулаком под дых. Из легких резко с характерным звуком вышел весь воздух, и он согнулся, насколько позволяли связанные руки. Копия пододвинулась к его уху и в ярости прошипела:       — Ты думал, можешь безнаказанно распускать руки, наложив на девушку Империо? — еще один удар под ребра, — ты поплатишься за свои поступки, — гриффиндорец попытался увернуться, но его руки были крепко привязаны к стулу, и он получил еще один удар.       Копия отодвинулась от него, и Кормак увидел в нескольких метрах от себя Гермиону Грейнджер. Ее лицо было напряжено.       — Гермиона? Что здесь происходит? — обратился он к ней в надежде.       Его копия злобно хохотнула.       — Кажется, в твоей черепной коробке не мозги, а одни перья, — ядовито усмехнулся лже-МакЛагген.       В голове гриффиндорца кусочки паззлов стали складываться в общую картину. Он нервно сглотнул.       Впервые заговорила Гермиона медленно, но пронзительно.       — Ты думал, что сможешь сделать со мной то, что пожелаешь, а потом сотрешь мне память или напоишь каким-то зельем, и я ничего не вспомню? — ее голос никогда не звучал так жестко, что у двух юношей рядом с ней похолодели внутренности. Ее глаза сощурились, — что можешь использовать меня, раз я не осознаю, что со мной происходит, — она медленно стала подходить ближе, — но я все помню, все до мельчайших подробностей.       — Я не хотел ничего такого, ты не так поняла…       — Не так поняла? — вскрикнула она, наклонилась к нему лицом к лицу, дернула воротник его рубашки и со всей силы ущипнула его за бок, от чего он вскрикнул.       — Это правда, я только хотел тебя немного полапать, — стал оправдываться обычно самодовольный юноша.       — Ты держишь меня за идиотку?! — резко прервала его девушка, —хочешь выставить меня дурой, чтобы защитить себя? Заставить меня саму поверить в то, что ничего не было, что я все себе напридумывала. Как же я ненавижу тебя! — громко крикнула она ему в лицо и наотмашь дала ему сильную пощечину, в которую вложила всю свою ярость.       Она посмотрела на свою немного трясущуюся руку. В ее глазах загорелся пугающий огонь. Она почувствовала разливающееся внутри чувство эйфории, ощущение собственной власти, и, если в первый раз она дала ему пощечину рефлекторно, то во второй и третий она ударила его с удовольствием; и, будто испугавшись собственного порыва, отошла на шаг и сжала кулаки.       МакЛагген молчал. Он не хотел признавать своей вины. Признание вины означало признание в совершении преступления, за что следовало наказание. Возможно, в глубине души он испытывал вину, но, если бы он признал ее, он потерял бы лицо, стал бы изгоем, остался в одиночестве. На Гриффиндоре не приняли бы такой поступок, и он бы остался не у дел. Кормак боялся одиночества, его мать бросила его в детстве. Он остался с отцом – замечательным человеком, но он продолжал держать обиду на мать.       — Ты, ты был готов сделать это, украсть у меня самое сокровенное, и я не хотела этого! Кто дал тебе право так распоряжаться мной?! — в гневе кричала Гермиона.       В этот раз она била кулаком, попала в нос, и из него потекла кровь.       Придя в себя после удара, МакЛагген поднял голову и посмотрел ей в глаза.       — Ты.       Этот ответ пронзил ей сердце. Она почувствовала, как в ушах зашумело и, словно пораженная, она отшатнулась на шаг назад.       — Ты позволила всему этому случиться. Ты спровоцировала меня своим отвратительным поведением!       Удар. Теперь Драко дал ему в челюсть.       — Интересно, каким? Может быть, она была чересчур откровенно одета и виляла перед тобой задом? Или она первая поцеловала тебя и полезла к тебе в трусы? Или сладострастно выговаривала: «Продолжай», когда ты рвал на ней платье? Как удобно оправдывать свои отвратительные поступки отвратительным поведением, провокацией и мнимым согласием других. Очень похоже на поведение некоторых Пожирателей Смерти, особенно если учесть, что дело касается магглорожденной. Ты – гриффиндорец, часом, не один из них?       МакЛагген дернулся и скривился.       — Я не из этих… — высокомерно начал он, но Драко перебил его.       — Насколько я помню, твоя мать сбежала от твоего отца к Макнейру и стала его официальной любовницей, когда тебе было меньше десяти, — на шее Кормака вздулись вены, — о, кажется, я не ошибся. Говорят, у нее большие аппетиты, и твой отец никак не мог ее удовлетворить. Пытаешься доказать себе, что ты не такой неудачник?       МакЛагген попытался вырваться из веревок, его копия только усмехнулась:       — Ты жалок.       — Кто ты такой? Скрываешься под моим же лицом!       — Твоя совесть, о которой ты, видимо, забыл.       Драко еще раз сильно ударил гриффиндорца, и тот вновь потерял сознание.       Гермиона отвернулась.       — Я все еще не могу забыть, как мое тело предало меня, — поговорила она с болью и горечью.       Драко, со злостью продолжавший смотреть на гриффиндорца, повернул к ней голову и ответил:       — Такова была реакция твоей психики, это естественно. Здесь нечего стыдиться.       — Я должна была быть сильнее, — она сжала кулаки и упорно смотрела в пол. Ее голос был тихим, но твердым.       — Ты продолжаешь себя винить. Но ты не всесильна, Грейнджер. Пора бы это принять, и перестать беспрестанно требовать от себя большего.       — Тогда я остановлюсь в развитии, — упрямо возразила девушка.       — Нет, тогда ты наконец-то примешь и полюбишь себя. Но в первую очередь тебе нужно себя простить.       Гермиона поджала губы. Она не верила в его слова, хотя знала, что они были правдивы. Однако, она не могла примерить их на себя. Она не могла простить себя за свои ошибки. Других она прощала и принимала с легкостью, но не себя. Другие были не важны, она должна была быть мисс Совершенство. Возможно, она просто считала себя лучше других, и в чем-то она действительно была. Ей было патологически важно, чтобы другие признавали ее. Она подсознательно была уверена, что, если она не будет достаточно хороша, она потеряет какой-либо вес в обществе, и ее выкинут на помойку, как ненужное барахло. Без действий, выполненных высоких требований она не будет представлять ценности. От нее отвернутся, и она останется одна. Страх был неясным, не до конца осознанным, но прекрасно стимулировал развитие перфекционизма, а также ощущения собственной никчемности при малейшей неудаче. Почему-то Гермиона была уверена, что у большинства людей все идеально, и идеальное развитие событий – это норма.       — Если я прощу себя, мне придется признать, что я слабая, а я не хочу быть слабой.       — Ты и не слабая. Но невозможно быть сильной всегда и везде, в любой ситуации…       — А я хочу, — продолжала упорно настаивать девушка, — ведь я знаю, что могу быть лучше, и знаю, что для этого делать, но делаю недостаточно. Мне нужно было больше внимания уделять ментальной магии, тогда бы этого не случилось, нужно было смотреть, куда я иду с МакЛаггеном, нужно было быть более бдительной, осторожной…       — Хватит! — резко оборвал ее Малфой, — неужели ты не понимаешь, что твои стенания, досада ничего не изменят? Ты можешь страдать, вспоминая об этом, винить себя, а можешь простить себя и двигаться дальше, и раз уж ты так беспокоишься о своей личной эффективности, это гораздо более эффективный метод жить.       — А что насчет тебя? Так говоришь, будто все знаешь, а у самого проблем не меньше, — недовольно сказала Гермиона.       — Я говорю, как лучше, а как поступать – это тебе выбирать.       — Выбирать, — Гермиона проговорила это слово как бы смакуя его на губах, — если бы нам был дан этот выбор. Я не выбирала родиться магглорожденной или жить в мире, где их ненавидят.       — А Уизли не выбирал родиться бедным, а Поттер – почти с рождения быть сиротой. В вашей троице тебе грех жаловаться.       — А ты?       — А мне вообще не дано выбирать, — усмехнулся юноша, — разве что блюдо на ужин – тушеного кролика или запеченного сибаса, например.       — Я бы выбрала сибаса.       — Потому что в Хогвартсе беда с рыбой?       — Именно.       Этот короткий диалог немного разрядил обстановку.       — Надо избавиться от этого мешка с дерьмом, — Драко головой указал на МакЛаггена. — Его лицо не сильно пострадало, в отличие от его ребер, поэтому мы не будем особо над ним колдовать, я только наложу на него крепкий сон, чтобы он не очнулся в неподходящий момент, пока мы будем вести его в тележке до чулана с метлами.       Гермиона только кивнула.       Дело было закончено без непредвиденных инцидентов. Гермиона благополучно оказалась в своей спальне.       Сон долго не шел к ней. Свежие картины насилия, образы крови, стонов боли МакЛаггена в жуткой комнате для пыток ярко отпечатались в сознании, так контрастирующие с хогвартскими школьными буднями, что запоминались еще сильнее.       Гермиона испытывала смешанные чувства: с одной стороны, чувство животной радости, рычащей радости хищника, поймавшего врага и воздавшего по заслугам; с другой стороны, чувство человека, замаравшего руки, не привыкшего к жестокости, но поучаствовавшего в ней. От мысли, что она сама становится такой, как ее враги, неприятно сосало под ложечкой.       В этот вечер Малфой открылся ей в новом свете. Нет, она не забыла, каким гнусным он был ребенком, способным на жестокие шутки. Однако все это были шутки, способ самоутвердиться, относительно мелкие, мерзкие пакости. Сегодня она впервые (после прорвавшихся лучиков света, которые она узрела за последние месяцы, в особенности на пляже) увидела в нем Пожирателя Смерти. Жестокого и уверенного. В отличие от нее, он не мучился вопросом нравственной верности своего поступка. В ответ на насилие он ответил насилием и посчитал это справедливым. В его системе ценностей это было нормой. Он вырос в семье Пожирателей Смерти, он рос в окружении убийц и интриганов. Только сейчас Гермиона сумела это осознать. Сын богатого влиятельного убийцы. По коже пробежал холодок. Никто не знал наверняка, убивал ли Люциус Малфой, но он точно был соучастником.       Гермиона понимала, что безнаказанность была лучшей почвой для преступлений. Однако, было ли правильно отвечать насилием на насилие? Правильно ли, что в Азкабане преступники были ментально истязаемы дементорами, и не имели ни единого шанса на раскаяние и нравственное изменение в таких условиях, что неизбежно вело к рецидивам после освобождения?       Социальное устройство магического мира было менее гуманным, чем маггловского, и иногда Гермионе казалось, что она попала в Средневековье.       После того, как они запрятали тело в чулан (Гермиона не переживала, что кто-то из соседей по спальне хватится МакЛаггена, все привыкли к его поздним возвращениям после свиданий), Драко, как обычно, проводил Гермиону до гостиной (за несколько поворотов до портрета Полной Дамы в целях конспирации), поцеловал в щеку и пожелал спокойной ночи. Гермиона не могла переставать удивляться контрастам и новым оттенкам, которые она находила в палитре его поведения.

***

      Драко остался доволен проделанной работой, однако этого ему казалось недостаточно. Гермиона хотела, чтобы МакЛаггена ненавидели и презирали, и в этом желании он был с ней единодушен. Он давно не занимался подобным вещами, и теперь предвкушал действо, как завязавший игрок, попавший в казино.       Распустить грязный омерзительный слух о МакЛаггене оказалось проще, чем Драко того ожидал. Было достаточно с заговорческим видом и огоньком в глазах подойти к Пэнси и сказать:       — Не поверишь, что я сейчас слышал, пока шел на завтрак.       После этих слов Пэнси вся была во внимании и приготовилась жадно ловить каждое его слово.       — Я пошел на завтрак другим путем, чтобы не идти со всей этой толпой галдящих малолеток, — Драко любил заходить издалека, отмечая некоторые незначащие подробности, чтобы еще сильнее распалить интерес собеседницы, — не дойдя до поворота в коридор, ведущий к лестницы Бениамина Серого, я услышал перешептывания двух девушек. Я хотел было быстро пройти мимо, но то что они обсуждали заставило меня остановиться. — Тут была кульминация, поэтому Драко выдержал небольшую паузу. Он заметил, что его слушала не только Пэнси и улыбнулся. — Одна рассказывала другой, что последнее время она обнаружила зуд там, — Драко посмотрел вниз, давая понять, где именно, — другая спросила, когда это началось, а первая ответила, что после пары ночей с МакЛаггеном! А другая ответила, что у его бывшей, какой-то когтевранки, было тоже самое. Кажется, наш гриффиндорский запасной вратарь переносчик какого-то венерического заболевания!       Этой придуманной на ходу байки стало достаточно, чтобы к обеду весь Хогвартс смотрел на МакЛаггена с отвращением и перешептывался за его спиной. Известный ловелас, он постоянно флиртовал с девушками, однако к вечеру ни одна волшебница не отвечала ему взаимностью, а фыркала и сторонилась его. Вышедшая из Слизерина, история быстро обросла жуткими подробностями, от которых волосы становились дыбом. Драко весь день был в отличном расположении духа – это был абсолютный успех. Никто уже не мог вспомнить, что эта история началась с него.       Спустя несколько недель издевательств, нарциссичное эго МакЛаггена не выдержало, и он уехал из школы, сказав, что последние недели перед выпускными экзаменами проведет на домашнем обучении, так как его бедная мать весь год не находила себе места, переживая за его безопасность в это непростое время. Все знали, что это было ложью, но формально не отпустить его по такой причине было нельзя.       Драко торжествовал. Бравый гриффиндорец оказался трусом, а общественное мнение, которое он, Драко, собственноручно сформировал, доконало его.       В тот день Гермиона, услышав эту историю только за ужином, так как сплетни доходили до нее не сразу, только покачала головой, но про себя улыбнулась. Она сразу поняла чьих это было рук дело, и быстро нашла белокурую макушку Драко за Слизеринским столом. Он сиял, как начищенный галеон, и был обворожителен. Почувствовав ее взгляд, он едва заметно приподнял кубок и осушил его. Гермиона, скрывая улыбку, последовала его примеру.       Все-таки Драко был шикарным негодяем.