Огненный Феникс

      Уже светает… Я сижу на своей больничной койке с ноутбуком на руках и быстро стучу по клавиатуре, глаза слипаются… Надо хотя бы часа три поспать, иначе даже литры кофе не помогут мне. Где здесь взять кофе? Должен быть автомат с ним в фойе, кажется, я его там видел… Я смотрю в окно, на котором стоят решётки. Каково это — быть постоянно за решёткой? Каково живётся здесь, в этой клинике, пациентам? Я был за решёткой из-за той нелепой истории со слоном, но я там был всего трое суток. И родители до сих пор об этом не знают, они почти ничего обо мне не знают. Но о погибшей девочке я им рассказал, когда пытался объяснить, почему бросил престижный университет в Вашингтоне и решил стать самым обычным копом, выучившись в колледже. Но мои объяснения их не убедили. Мне кажется, им особого дела не было до того, что из-за меня погиб ребёнок. Может быть, это потому что это была девочка? Тем более, американская. А из-за какой-то американской девочки портить жизнь японцу… В общем, они так ничего и не поняли. Каким виноватым я себя чувствую и как для меня важна служба в полиции, чтобы искупить свою вину. А смогу ли я её когда-нибудь искупить? Смогу ли я себя когда-нибудь простить? Нет и нет.       На улице снег… Первый снег в Лондоне за всё время моего пребывания здесь. На противоположной койке спит Кристофер. Он крепко спит на животе, скинув с себя одеяло, сильные руки обнимают подушку, белокурые волосы взлохмачены, на голом торсе и руках ни одной татуировки. Когда в тренажёрке Крис увидел на мне Феникса, то, несмотря на своё бескрайнее любопытство, не спросил меня о нём. Видимо, решил, что это не более, чем тату по глупой юности, безо всякого глубокого смысла. А родители до сих пор не знают о Фениксе, они бы не одобрили, усмехаюсь я про себя. Ведь в Японии тату ассоциируются только с якудза, с тату не возьмут на работу в солидные компании. Как хорошо, что на Западе с этим намного проще. Ведь Феникс очень много значит для меня: я вижу его каждый день как напоминание о том, почему стал служителем закона и почему не могу сорваться и снова стать стритрейсером.       Я заканчиваю свои дела за ноутбуком и проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от настойчивого звонка будильника, с большим трудом разлепляю глаза. На меня хитро смотрит Кристофер, лениво потягиваясь, затем его взгляд падает на ноутбук, который стоит на столе, возвращается ко мне. — Сэм, у тебя такой вид, будто ты всю ночь не спал. — Ну почему? Я поспал часа три. — Я же тебе говорил, что нам нужно отдохнуть и выспаться! И как ты будешь работать таким варёным весь день? — Много заданий накопилось с колледжа. Я ведь ещё там учусь, надо было разгребать это и отправлять по электронной почте. Или ты забыл, Кристофер, что я с тобой временно? А потом меня отправят в Патели Бридж. — Забудешь тут! Они изверги. Дать мне такого хорошего помощника и через год забрать его. — Ты печалишься, Крис, потому что тебе не на кого будет скидывать самую муторную и грязную работу. — Ах вот какого ты обо мнения? — обиженно говорит детектив, — Было бы это так, таскал бы я тебя по барам, пытаясь свести с красоткой, которая скрасила бы твоё одиночество? Носил бы я тебе кофе? Разве не помощники должны носить кофе своему начальству? — Ладно, извини, Крис, ты заботишься обо мне… по-своему, — виновато улыбаюсь я детективу и наблюдаю с облегчением, как его взгляд смягчается. — Ладно, я за кофе! Тебе какой взять? — Самый крепкий, — я задерживаю свой взгляд на Кристофере и продолжаю, — Оденься и не трахни по пути Миранду в какой-нибудь подсобке.       Детектив возмущённо хмурит брови, затем усмехается, его тонкие губы расползаются в похотливой улыбке. Он застегивает свою белую рубашку, заправляя её в брюки, лениво протягивает. — А это отличная идея, Сэм!       И скрывается за дверью в больничном коридоре. Я натягиваю на себя джинсы, толстовку и замечаю, что забыл гель для укладки. Отлично, буду лохматым. Некоторое время спустя мы с детективом сидим в столовой больницы и наблюдаем за персоналом. Кристофер с интересом наблюдает за врачами, медсестрами и санитарами в белых халатах, которые сидят за столиками небольшими компаниями, увлечённо разговаривая друг с другом. Детектив кивает мне в сторону медсестры-блондинки, увлеченно беседующей с другими медсестрами. Она заливисто смеётся, видно, что находится в центре внимания. — Видишь её? — спрашивает меня детектив. — Она же не в твоём вкусе. Думаешь, это хорошая идея — трахать двух медсестёр, работающих в одном коллективе? — Да нет же, Сэм! Если ты думаешь, что я думаю лишь своим членом, то ты ошибаешься. Иногда я думаю и головой. Эта красотка — главная сплетница этой психбольницы. Мы можем от неё много полезной информации узнать. Кто с кем и почему. — Хорошо, это отличная идея.       Когда мы допрашиваем медсестру Лайлу Бекер в каком-то небольшом помещении, которое нам выделил главврач, Кристофер с усмешкой наблюдает, с каким интересом она смотрит на меня. Увидев заинтересованность девушки во мне, детектив кивает мне головой, подав знак, чтобы я вёл допрос. Я же помощник детектива, когда-нибудь стану детективом, я должен учиться. И я начинаю. — Мисс Бекер, что вы можете рассказать о докторе Фостере? — Джейк? В него была влюблена Миранда. А он был влюблён в Эмили Стоун. — Эмили Стоун? Это та медсестра, которую убил один ваш пациент с шизофренией? — Да, пациент доктора Фостера. Неизвестно, как он стащил нож, но он зарезал её, а потом убил и себя.       Детектив удивлённо смотрит на меня, а я ему объясняю: — Ночью я не только делал свои уроки, но и пробил по нашей базе эту клинику. Здесь было убийство медсестры Эмили Стоун три месяца назад. Её убил пациент с шизофренией, когда она принесла ему в палату лекарства. Одиннадцать ножевых в живот. И себе потом он воткнул этот нож в живот. Но я не знал, что лечащим врачом того пациента был Джейк Фостер. — А ещё в Эмили был влюблён санитар Дэвид, — говорит мне медсестра, стреляя серыми глазками. — Дэвид Айзенберг? Он кем-то приходится главврачу? — Да, он его сын. — Сын? Сын главврача — обычный санитар? — Ну он учится в медуниверситете на втором курсе и подрабатывает здесь санитаром. — Спасибо вам, мисс Стоун за информацию.       Девушка смущённо улыбается, поправляя длинные белокурые волосы и робко спрашивает меня, несмело поднимая на меня свой взор: — Мистер Макото, может быть, вы выпьете со мной чая? В этой клинике есть один тихий укромный уголок…       Я закашливаюсь от неожиданности и глупо моргаю. С мольбой смотрю на Кристофера, но он лишь хитро наблюдает за этой картиной. — Мисс Стоун, поймите меня правильно: я на работе, такое поведение, которого вы от меня ожидаете, для офицера полиции непозволительно. — Но если после того, как вы закончите расследование… — Извините, обсудим это позднее.       Когда девушка уходит, обиженно фыркая, ко мне поворачивается детектив и недоумевающе смотрит на меня. — Сэээм. — Что? — Девушки вешаются на тебя! Да и какие красивые блондинки! Хотят переспать с тобой, а ты такой непреклонный! — Они не на меня вешаются, а на мой значок. Они не со мной хотят переспать, а с моей должностью помощника детектива. Думаешь, мне это приятно? Они не видят меня настоящего, не хотят видеть. Мечтают, чтобы я их наручниками приковал к изголовью кровати и поиграл в ролевую «Коп задерживает нарушительницу». Но мне не это нужно. — Ты романтик и ждёшь любовь всей своей жизни. — Я. Не. Романтик. Я не верю в любовь! — Ладно-ладно, не кипятись! Пойдём дальше работать.       Долгие, многочасовые допросы персонала, пациентов. Протоколы, протоколы, допросы, много писанины. И кто всё это пишет? Конечно же, я! Для чего детективам ещё нужны помощники? Ни к чему эти допросы не привели. Медсёстры, врачи и санитары ничего не видели, не слышали и только хорошо отзывались о докторе Джейке Фостере. Все, как один, говорили, что он профессионал своего дела и никогда не нарушал врачебную этику. Санитар Дэвид Айзенберг сказал, что доктор Фостер был влюблён в Эмили Стоун и был безутешен после её гибели. Молодой человек, кареглазый шатен, с цепким взглядом, словно заглядывающим в душу. Его белый рукав халата слегка приподнялся, оголяя край татуировки на руке. Какие-то языки пламени…       Допросы пациентов тоже ни к чему не привели. Одни пациенты несли какой-то несвязный бред, другие молчали и находились в абсолютно апатичном состоянии, другие пытались наброситься на нас с Кристофером. Например, один мужчина примерно пятидесяти лет сидел перед нами, нервно теребя в руках плюшевого медвежонка, как внезапно подскочил, стукнул со всех сил по столу, заставив меня с детективом вздрогнуть, и закричал истошным голосом: — Дракон! Это дракон! Дракон унёс книгочея!       Мгновенно к бедняге подлетела пара санитаров, скрутили ему руки, а медсестра что-то вколола в руку. Тело мужчины обмякло, а санитары уволокли его по коридору. Когда мне звонила судмедэксперт Молли… И почему она позвонила мне, а не моему начальнику? Избегает его. Бедная, бедная Молли… И как Кристофер может трахать очередную однодневку, зная, что такая замечательная, умная, добрая, чуткая девушка, как Молли, влюблена в него? Кто-то никогда не меняется. Это я полностью изменился, хоть мне и было тяжело. Не все меняются, не все видят в этом необходимость. А я… изменился? Я пытался убить себя прежнего: стрелял в него, перерезал ему глотку, душил руками. Прежнего себя: дерзкого, вспыльчивого, азартного, беспринципного. Но тот парень восставал снова и снова. Тогда я посадил его за решётку и выкинул ключи от камеры подальше. Но он сбегал из своего заточения. И моя борьба продолжалась. День за днём, год за годом… Так вот, Молли сказала, что наших пострадавших накачали препаратом из группы барбитуратов перед лоботомией. Обычный препарат, которым успокаивают разбушевавшихся психических больных.       Мы с Кристофером сидим в нашей палате, ужасно уставшие после всех этих допросов и протоколов, когда мой начальник озвучивает мои мысли: — Всё указывает на лечащего врача. На Джейка Фостера. Он занимается изучением лоботомии. Он любил медсестру, которую убил его буйный пациент. А что, если он разочаровался в лечении таких пациентов и решил использовать лоботомию, чтобы успокаивать их навсегда? — Но он не произвёл на меня впечатление такого человека. Он амбициозный, дорожит своим положением. И зачем подбрасывать к нашему участку этих несчастных? Настолько самонадеян? — Только не говори сейчас про свою интуицию! Всё указывает на лечащего врача. Я возьму ордер на обыск у него. Начнём с кабинета, затем проведём обыск у него дома.       На следующее утро Джейка Фостера не было на работе: не его смена. Зато был ордер на обыск, полученный амбициозным детективом Кристофером Джексоном. Главврач пытался воспрепятствовать, но ордер на обыск и полицейский значок быстро его переубедили. В кабинете психиатра работали мы с детективом и пара криминалистов. Шкафы, столы, медкарты, документы, компьютер. И вот, открыв один ящик, я обнаруживаю там орбитокласт, молоток и… фотографии Колина и Элизабет. Без сознания, словно Колин уже мёртв после лоботомии, а Элизабет ещё спит. Вот ещё одно фото несчастной девушки: она здесь уже в сознании, но этот потухший, абсолютно потерянный взгляд… Молодой детектив, увидев это, не может сдержать на своём лице злорадную ухмылку. — Да, да! Попался, подонок! Теперь ты сядешь за решётку, напыщенный ублюдок!       Помедлив минуту, осматривая кабинет, Кристофер задумчиво проводит рукой по волосам, взлохмачивая их и говорит мне: — Сэм, его нужно срочно задерживать. Пока он не скрылся. Заканчивай здесь с криминалистами, оформляй всё, а я поеду к нему домой с обыском и арестом. Всё ясно. — Так точно. — Отлично, — улыбается детектив и хлопает меня по плечу, — Ты справишься, Сэм, я в тебя верю!       Я провозился здесь дотемна, в этой клинике. Но меня не покидало такое чувство, что что-то здесь не так… Дэвид Айзенберг, татуировка на руке, которую я не видел целиком… Когда я, уставший, иду по коридору и встречаю санитара с закатанными рукавами, то снова вижу языки пламени. В сознании сразу вспыхивает: «Дракон унёс книгочея!» Колин Моррис владел магазином книг, он книгочей… А дракон… — Мистер Айзенберг, покажите вашу руку, — мой резкий голос разносится по пустому тёмному коридору.       Санитар останавливается, его руки в карманах халата, голос нерешительно отвечает: — Да? Зачем? Ну ладно, сейчас… Кто я такой, чтобы препятствовать следствию?       Затем он резко разворачивается и втыкает мне шприц в шею. И прежде, чем я успеваю скрутить его, мои глаза закрываются, руки ослабевают, ноги подкашиваются, а я теряю сознание и падаю на пол… Прихожу в сознание в каком-то подвальном помещении с мерцающей лампой, прикованный к креслу. Мои руки и ноги пристегнуты ремнями, а перед глазами всё плывёт. Когда зрение проясняется, я вижу перед собой Дэвида Айзенберга, который снисходительно улыбается. Рядом столик с инструментами для лоботомии: орбитокласт и молоток. — Помощник детектива Сэм Макото… Я бы сделал вам лоботомию, пока вы были без сознания, но я очень хочу ещё раз с вами пообщаться… — Я тоже ещё раз хотел вас допросить, мистер Айзенберг. Но не так я представлял нашу беседу.       Санитар усмехается и лениво протягивает: — Это к лучшему. Мы поговорим, и вы сами попросите меня о лоботомии. — Почему это? — Потому что вы знаете, каково это — когда умирает невинный человек на руках. — Откуда вы? — замолкаю я, а мои глаза расширяются от ужаса, что моя тайна могла покинуть пределы Штатов. — Я прочитал это по вашим печальным глазам, Сэм… Я научился разбираться в людях. Вырос среди пациентов этой клиники, обитал у отца на работе. Я знаю, как выглядит вина в глазах. — Поэтому вы взялись за лоботомию? Чтобы избавлять пациентов от мук совести, от того, что они натворили, не давая себе в этом отчёт? Как Элизабет, убившая своих родителей. Или не дать им сделать то, что их заставляет сделать их болезнь. Как Колин, который боялся убить свою дочь. — Да. Избавление от страданий. Если бы Джейк правильно лечил того монстра, который зарезал мою Эмили… Из-за халатности врача у него произошёл такой срыв, у него оказался нож с кухни столовой. Из-за Джейка моя Эмили умирала у меня на руках. Когда я прибежал, она ещё дышала, но раны были несовместимы с жизнью. Я видел, как у моей любимой гасли глаза, как ослабевали руки, я весь был в её крови… — Поэтому вы, Дэвид, подставили доктора Фостера. И подбросили Колина и Элизабет к нашему участку, чтобы мы быстро вышли на клинику и на лечащего врача. — Да. Но хватит обо мне! Поговорим о вас, мистер Макото. Японец, оказавшийся в Англии… Почему вы здесь? От чего вы бежали? — я молчу, на что санитар продолжает, — Молчите? Ладно. Но вам не убежать от этого чувства вины, из-за которого вы пошли в полицию. Оно всегда будет с вами, оно всегда будет в вас. Не давать вам спать годами, терзать вас… Зачем? Вы уже сделали достаточно, вам пора на покой. Избавиться от этих страданий раз и навсегда. Вот это я предлагаю. Один удар молоточка по орбитокласту, и никаких больше мучений, никаких бессонных ночей, никакого чувства вины…       Я задумываясь ненадолго… Закончить свой бой или продолжать бороться дальше? Я ведь давно искал смерти, я давно себя похоронил… А если это выход? — Что вы чувствуете, помощник детектива? — Я… Я чувствую, что что-то важное, что-то очень важное и светлое ждёт меня впереди. Я не знаю, что, я не знаю, когда. Но мне рано уходить. Иначе я не увижу, что ждёт меня впереди.       Санитар подходит ко мне с инструментами для лоботомии, перекладывая их из руки в руку. — Вы просто сейчас в стадии отрицания. Но мне некогда ждать вашей стадии принятия. Я избавлю вас от страданий. Это будет акт милосердия. Я не убийца, я просто избавляю людей от мучений, от тех, от кого они не смогут никогда сбежать. От самих себя.       Дэвид подходит ближе, я мотаю головой и пытаюсь вытащить руки из ремней, но безуспешно, лишь кожа на запястьях уже горит. — Тише-тише… Не дергайся, а то я могу тебя случайно убить…       Кажется, это мой конец. Сколько раз я искал его, а когда нашёл, оказалось, что не хочу уходить. Вдруг с грохотом и хрустом дверь распахивается, а в помещение врывается Кристофер с пистолетом, направленным в сторону санитара. — Руки вверх! Бросил железяку, бросил! На колени, ублюдок! На колени, руки за голову!       Когда Кристофер освобождает меня от ремней и кресла, некоторое время спустя я стою во дворе клиники, вдыхая свежий ночной воздух, и смотрю на мерцающие звёзды. Они где-то там, в сотнях световых лет отсюда… Так далеко, а я здесь, в сознании, настоящий я. Прикрываю глаза, которые ещё болят от мерцающей лампы в подвале. Когда я слышу голос Кристофера за спиной, то поворачиваюсь к нему. — Сэм, тебя ни на секунду нельзя оставить одного. Только я отвернусь, ты тут же попадаешь в очередную переделку. — Как ты меня нашёл? — Маячок в телефоне. — Что? — гневно сверкаю глазами. — Это незаконно! Ты следил за мной! — И что? С кем поведешься, как говорится… Ты слишком проблемный помощник, вот и пришлось пойти на такую меру. Когда я тебе звонил, ты был недоступен, хотя у тебя нет никакой личной жизни. Тогда я заподозрил неладное и нашёл тебя по маячку. И так ты благодарен мне за спасение? — Ладно, извини. Спасибо тебе, Крис, за то, что спас меня от участи стать овощем. Я очень тебе благодарен. — Да ладно тебе, Сэм, — радостно улыбается мой начальник и толкает меня локтем в бок, — На то мы и напарники. Чтобы друг за другом и в огонь, и в воду.       Мы смеёмся, смотрим на ночное небо и думаем о том, как нам не хочется возвращаться в тот подвал, чтобы продолжать работу. Но надо, надо…