Бывает...

— Ну и какого собственно говоря хера мы сейчас не дома, а? Мы уже часа четыре шляемся в этом адовом котле при температуре плюс тридцать пять градусов, примеряя сраные шмотки чуть ли не в каждом магазине, где к тому же еще и народу, как на распродаже в секондхенде... — Да перестань ты уже ныть, Юнги, заткнись. — Окей, хорошо. Но с какого такого хера я должен затыкаться. У меня много претензий и я все еще не понимаю с какого хе- — Да с моего хрена, ясно! — это же просто невыносимо, и Хосок взрывается, смиряя старшего суровым взглядом, — Ты буквально и предложения сказать без мата не можешь, когда ты уже перестанешь. Я, конечно, понимаю, что это часть твоей жизни, но не в таких же количествах. Ты же не алкоголик с пропитой печенью и прокуренными мозгами, не зек бывалый и даже не работал грузчиком, но все равно из твоего рта льется столько говна, будто ты реально алкоголик-зек-грузчик. — Между прочим, Чон-хороший-мальчик-Хосок, это не я потащил тебя в гребанных десять утра в торговый центр, чтобы убить тут свои последние нервные клетки и проебланить целый день в никуда. — Опять. Во-первых, я тоже не хороший мальчик, но я слежу за своим языком, во-вторых, мне позарез нужны новые синие джинсы, но идти одному было бы совсем не интересно, а в-третьих, не думаешь ли ты, что я сегодня явно в преимуществе, потому что это кое-кто, — от тыкает указательным пальцем парню в грудь, — а не я, сейчас стоит посреди торгового центра с пробкой в заднице.       Губы Хосока растягиваются в похабную ухмылку, а глаза недобро щурятся, на что Юнги только недовольно и слегка сконфуженно фыркает. — Так вот, раз уж сегодня мне так улыбнулась удача, и утром ты оказался на удивление сговорчивым, — он продолжает, — я воспользуюсь этой возможность и сделаю вот что: я объявляю тебе запрет на мат. — И что это значит? — Юнги это определенно не нравится, он против, но и сделать ничего не сможет. — Правила предельно просты: одно нецензурное слово — плюс одна скорость. — Мне вот одно интересно, нахуй это нужно? Ты же не моя мамочка, и мне не десять лет, чтобы ругать меня за плохие слова. — Юнги.. Юнги.. ничему тебя жизнь не учит. Ты не слышал что я сказал буквально одно предложение назад? Хорошо. — Хосок достает из кармана шорт небольшой пульт управления, демонстративно крутя им перед самым носом, и включает первый, самый медленный режим. Как говорится, пошло говно по трубам.       Юнги вздрагивает от легкой вибрации в интимном месте, и по его коже россыпью пробегает множество мурашек. Все же идти с анальной пробкой в заднице была плохая идея, определенно,да, но Чон очень настоял сегодня утром на том, что она очень нужна будет для вечера. Ясно теперь, что не для вечера она предназначалась. — Ой ну да подумаешь. Я вообще могу быть пай-мальчиком хоть весь день, чтоб ты знал. Это я просто так, еще не втянулся, так сказать. — Ну да, ну да, посмотрим.       На этом и закончили. Хосок подхватывает Юнги под локоть, пряча при этом маленький гаджет обратно, и тащит его в очередной магазин, где на витринах множество цветных футболок с принтом, молодежных джинс, оверсайз худи и прочее-прочее, особо не отличающееся от ассортимента других магазинов. Он отпускает руку старшего, отвлекаясь на одежду, и уходит вглубь в поисках тех самых джинс мечты, о которых думает уже неделю, но все никак нигде не может найти, но старший почему-то все равно, как приклеенный, ходит за ним по пятам. — Юнги, иди, посмотри что-нибудь себе, может найдешь что-нибудь интересное, но не стой ты у меня над душой, ей-Богу, я так больше не могу, — Хосок не выдерживает и в мягкой форме отправляет парня куда подальше. — Да все у меня есть, мне ничего не нужно, просто купи уже эти чертовы джинсы, и пойдем наконец уже блять домой.       Молчание. Минута. И до Юнги доходит что он только что сказал. Ну все пиздец приплыли думает. Он поворачивает голову и смотрит на своего парня, на чьем лице вновь засияла гаденькая улыбочка, а в глазах появился азартный огонь. Страшно, очень страшно. — Мин Юнги, — с какой-то стати начинает официальным тоном Хосок, — на основании того, что вы все-таки мой парень, я прощаю вам одно плохое слово, но учтите, что больше поблажек не будет, но все же вы получите свое заслуженное наказание за второе.       Его правая рука вновь ползет в карман, переключая режим на пульте управления. Теперь он где-то между слабым и средним, но Юнги почему-то, совершенно себя не контролируя, подвывает в этот момент, видимо, все же стимуляции хватает, чтобы давление на простату слегка увеличилось, из-за чего тот изредка ловит искры перед глазами. Замечательно.       Мужчина, стоявший рядом и выбирающий себе темно-синие брюки в полоску, недобро косится на парня, который стоя рядом с другим парнем начинает чуть ли не стонать в голос, вовремя успевая закрыть рот. Конспирация "уровень не палимся" называется.       Юнги отворачивается и самой пафосной походкой аля пошел ты нахуй направляется к противостоящему стеллажу с клетчатыми рубашками. Хоть что-то скрасит его и без того отвратительный день, его любовь до гроба — клетчатые рубашечки. (они на втором месте после Хосока, но это секрет) Передвигается он предельно плавно и аккуратно, будто грациозный лебедь плывет по кристально чистой глади воды, подальше от людей, потому пробка кроме того, что довольно ощутимо растягивает эластичные стенки, еще и жужжит как огромный мощный блендер, а придумывать лишнюю отговорку о причине необычного звука не особо хочется.       Тем временем Хосок набирает себе две пары джинс, пару худи и ветровку с изображением героев диснея и несется вместе со всем этим в примерочную. Она состоит из восьми кабинок с тяжелыми, темно-синими шторами, зеркалами с фонариками по краям и светло-коричневыми пуфиками в каждой. Негромко играет приятная ненавязчивая музыка, слышен шорох одежды, а вокруг то и дело шныряют люди разных возрастов с вещами в руках. Ничего удивительного и необычного.       Только примерив один из возможных образов, Хосок слышит такое знакомое, родное шарканье пяток кед по плитке. Глупая бесячая привычка, но ему нравится.       Он так привык к этому парню-контрасту, что уже просто не представляет своей жизни без него. В одежде и налюдях Юнги кажется грозным, нелюдимым, грубым и может даже странным из-за его манеры растягивать слова, материться, шаркать ступнями по полу и смотреть прохожим прямо в глаза пристальным взглядом, но стоит ему остаться наедине и обнаженным, весь этот напускной образ смывается, как подводка с глаз, оставляя лишь еле заметный след, и перед Хосоком открывается абсолютно другой человек.       Парень перед ним выглядит как хрупкая статуэтка, как самое сладкое пирожное, и его хочется съесть, хочется трогать, беспрестанно ласкать красивые изгибы будто фарфорового тела, хочется дарить удовольствие, хочется любить. Юн может хныкать от нетерпения, скулить и выпрашивать ласку. О, а как ему раньше нравилось плакать во время секса, от удовольствия конечно, когда разум отключается и остаются только голые эмоции. Но этот парень и не на такое способен, он может быть жестким, грубым и властным, подчиняя себе лишь взглядом. Хотите секрет? После такого Юнги всегда просит прощения и мягко-мягко зацеловывает лицо, будто пытаясь загладить вину, Хосок просто с ума сходил от такого контраста, и сходит до сих пор. Поэтому и любит буквально все, что связано с Юнги. Его Юнги. Потому что таким контрастом может обладать только он и никто другой.       Из мыслей Хосока вырывает светлая макушка с хмурым лицом, высовывающиеся из-за шторы. — Долго ты тут еще будешь хуи пинать? Я хочу домой и есть.       В-С-Ё. Точка невозврата пройдена. Терпение лопнуло. Хосок хватает воротник чужой футболки и тянет на себя так сильно, что чужое тело буквально вваливается в примерочную с громогласным "АЙ БЛЯТЬ". — Ты знаешь, да, что доигрался? — Хосок остервенело впивается в чужие приоткрытые губы, руками скользя по бокам и предплечьям, прижимая бедного парня спиной прямо к зеркалу позади него.       Он отстраняется и, нависая, как грозовая туча, смотрит снизу вверх на чужой вспотевший лоб, блестящие прищуренные глаза, горящие от возбуждения щеки и вдернутый нос, собственными ладонями спускается до тонких запястий и, хватая их, поднимает руки вверх, крепко фиксируя над головой. — Держи руки так, и не смей опускать, ясно тебе ? — в ответ слышится только сдавленное мычание.       Для Юнги кайф в чистом виде — это разъяренный, возбужденный и властный Хосок, поэтому сейчас он готов побитой собакой скулить от того, насколько ему нравится и хочется лишь подчиниться крепким рукам, хочется, чтобы он делал все что угодно с его телом, только бы не останавливался. У старшего безбожно стоит вот уже больше часа, а это, между прочим, без хоть каких-то вспомогательных действий, не очень то уж и приятно.       Хосок тем временем спускается поцелуями по оголенной вспотевшей шее, руками задирает футболку до чужого лица и сует край футболки в распаленные от поцелуя губы, открывая себе полный доступ к впалому животу, крепкой груди и темным бусинам сосков. И пока он зацеловывает и буквально ласкает хрупкое изнывающее тело, не был бы он Чон Хосоком если бы не запустил незаметно руку в карман, одними только пальцами переключая режим вибратора на самый максимальный.       Шумно выпуская воздух из легких Юнги жмурится, а его ноги подкашиваются, становясь ватными, и он пытается переместиться на недалеко стоящий пуфик, дабы не растечься лужей по полу примерочной, но ему не дают этого сделать. Крепкая хватка на ребрах и разгоряченное тело, прислонившееся к собственному, кажутся какими-то фантомными до тех пора, пока острое колено, облаченное в синие грубые джинсы, не надавливает на эрегированный член, выбивая весь дух и мысли из головы. — О-о Боже, за что? — еле как получается выдавить из себя и не застонать, потому что это пытка какая-то, честное слово. — За все хорошее, дорогой, за все хорошее.       Хосок старается, видит Бог, очень старается не сорваться перед соблазном этого воистину волшебного тела, которое знает вдоль и попрек, и не взять его прямо тут, в общественной примерочной небольшого магазинчика с кучей народу. Он знает, нельзя, потому что если отпустить себя один раз, дальше остановиться будет просто невозможно, да и людей как-то жалко. Поэтому он решает обойтись пока малым, а вот уже дома можно будет ослабить цепи на своей выдержке и насладиться близостью сполна.       Воздуха в легких максимально не хватает и Юнги начинает хрипеть и задыхаться, потому что чувствует, что уже на пределе. Он не понимает, как так быстро, но и сделать с этим ничего не может, да и не хочет. — Я...я с-сейчас.. — его трясет как при лихорадке, по лбу скатывается соленая капля, а спутавшиеся волосы лезут в глаза. Невероятно.       В неконтролируемом состоянии руки сами тянутся вниз в попытке залезть хотя бы пальцами под пояс джинс, и Юнги уже находится в предвкушении разрядки, но Хосок замечает это раньше и пресекает все попытки на корню, перехватывая их раньше и возвращая в прежнее положение. — Я же предупредил, держи руки наверху и не смей опускать, иначе я все прекращу — Хосок смотрит с укором, грозно так, а Юнги виновато опускает голову.       Губы вновь возвращаются на острые ребра, оставляя еле заметные отметины по всей коже, и скользят по низу живота, в то время как пальцы расстегивают ширинку вместе с пуговицей на джинсах. Хосок приспускает их до колен, захватывая и боксеры с кумамонами, тихо прыская от смеха. — Серьезно? Ты все еще носишь трусы с этим медведем? — Отстань, прошу, от моего кумамончика, там есть что и поинтересней. Я хочу кончить. — Насколько сильно? — Очень. Настолько сильно, что если ты сейчас же не заткнешься и не завершишь начатое, то я пойду и трахну консультантку, что стоит у кабинок.       Ответ не требуется. Вместо этого горячая ладонь, наконец-то, накрывает стоящий член, сразу же проводя по всей длине. Хосок никогда не был силен слишком в минете, в отличие от Юнги, поэтому чаще всего выкручивается так, как может.       А тому много и не надо, буквально пара движений вверх-вниз, и Юнги изливается прямо в руку Хосока, слегка пачкая на нем магазинные джинсы, заламывает брови, стискивая губы, чтобы не вырвались слишком громкие стоны, поднявшие бы на уши людей за шторой, довольствуясь лишь тихим мычанием.       Он облегченно выдыхает, когда Хосок наконец вытаскивает из него все еще работающую игрушку: — Хорошо, ладно, я всё понял. Видимо, чтобы получить отменный секс в общественном месте, мне нужно больше материться. Ок. Только не сдерживайся в следующий раз. Если бы вместо этой хуйни, — он кивает на пробку в чужих руках, — был бы твой член, мне бы понравилось куда больше. — Я тебя убью... — И я тебя люблю.       P.s. за замаранные джинсы все же пришлось заплатить, они, конечно, оказались не те, что хотел сам Хосок, но денег на новые, к сожалению, не осталось. На самом деле Хосока Юнги любит, очень, больше жизни, поэтому ради него он даже "всё, всё, с этого момента фильтрую базар"