Роза Проклятого короля

***

Погода присмирела. Словно сжалилась, думается Тэхёну, хотя это так глупо — приписывать живую волю снегопаду или ветру, это ведь всего лишь погода. Но всё равно думается, что это неспроста. Как будто бы хорошее предзнаменование. Однако, несмотря на добрые приметы, всю дорогу он только и делал, что напряжённо оглядывался, отхлёбывал по глотку какую-то мутную согревающую наливку, молча всунутую ему Чонгуком перед отъездом, и силился не поддаваться страху. Хотя он был оправдан. Ещё ведь никогда прежде он не выезжал на лошади так далеко. Да и не то чтобы часто ездил верхом… Или хотя бы даже гулял, тем более в тёмное время. В лесу. Зимой. Ветка! За своими думами Тэхён слишком поздно уворачивается, и комки снега противно сыпятся прямо за шиворот, а возмущённый вскрик вырывается изо рта с клубками пара. Дурацкий снег, дурацкий лес… — Хватит носом клевать, — бросает Чон, даже не утруждаясь обернуться на него. — С седла ещё шлёпнешься. Тэхён так устал, что даже не стал отвечать колкостью, — уже было немного всё равно. Хотя Чонгук то и дело в чём-то упрекал: то Тэхён сидит неправильно, то ноет и вздыхает слишком громко, теперь вот он виноват, что хочет спать. Он вообще во всём виноват! Во всех бедах королевства! — Ну и шлёпнусь, тебе-то что? — с опозданием всё-таки бурчит он. Чонгук его даже шёпотом услышал. — Мы и треть пути не проехали. Сломаешь себе что-нибудь — оставлю лечиться в какой-нибудь замшелой дыре, и будешь знать. Тэхён сглотнул, дёрнувшись от шуршания где-то совсем близко — но то всего лишь снег упал с дерева. В животе неприятно заурчало, то ли от волнения, то ли от голода. И как-то само вырвалось: — До сих пор не могу поверить, что это взаправду. Как будто это всё какой-то дурацкий кошмарный сон. Его признание удостаивается лишь едкой усмешки. — Как будто мне есть до этого дело. Таков этот жестокий мир, советую просто смириться. Как я. — Да что ты знаешь о жестокости мира? С какой жестокостью ты миришься в своей жизни, а? Посмотрите на него, велика работа — слоняться целыми днями по дворцу! Вот король и приставил тебя охранником, чтоб хоть какой-то прок с тебя был, и в эту миссию отправил по тем же соображениям. И уж не знаю, с чего он так тебе доверяет, но я бы на его месте тысячу раз подумал, прежде чем отправлять такого разнузданного бездаря, как ты, спасать матушку Чимина! Тэхён аж дыхание сбил, но ответ на свою гневную тираду получил не сразу. Что-то из сказанного явно задело гвардейца за живое. — Я много чего знаю о жестокости мира… — неожиданно тихо отвечает он наконец. — Просто не строю из себя страдальца. И уносится вперёд вместе с обидой, заставляющей его плечи поникнуть. Не строит он из себя ничего, как же… Слова его отзываются в сердце Тэхёна злостью. Ну, ещё немного сожалением. Но ведь правда, откуда простому гвардейцу, живущему во дворце на казённых харчах, знать о том, что такое настоящая жестокость мира? Что такое тяжкий труд, голод, боль, лишения? Безысходность?.. Он, вот, этого добра хлебнул ещё в детстве, оставшись на улице без родителей: напуганный, брошенный, в вечном поиске еды и укрытия для ночлега, в попытках сбежать от вездесущих дозорных, отправляющих всех беспризорников в столицу как рабов, где потом их продают богатым и, если повезёт, благородным господам. А если не повезёт — отправляют на прииски, в шахты как бесплатную рабочую силу. Тэхёну, вот, повезло, и несмотря на холодность отношений между Чимином и его отцом, господину Паку он всё же был благодарен за второй шанс на жизнь. Хорошую жизнь, с Чимином, который полюбил его, как брата, и которому был поначалу рабом, а потом стал наёмным слугой, когда Чимин на своё совершеннолетие, обретя наконец власть самостоятельно распоряжаться своими рабами, даровал ему свободу. А Чон — что? Ходит всегда холёный такой, с лицом довольным, как начищенный пятак, ест как не в себя… С королём, вон, на короткой ноге. Лыбится всё время, подшучивает! И совсем не выглядит как кто-то, на чью долю выпадала хоть малость из того, что Тэхён пережил, будучи ещё ребёнком! Чон пришпорил коня, и Тэхёну пришлось ускориться тоже, догоняя гвардейца, будто нарочно жаждущего затеряться где-нибудь в лесах и оставить обузу в виде Тэхёна за спиной. Нагоняет он уже у ворот первой на их пути станции, но зарекается больше ни слова Чонгуку не говорить без крайней на то необходимости. С таким неженкой общаться — себе дороже. — Тут мы заночуем, — возвещает наконец Чонгук радостную и долгожданную весть. — У нас всего несколько часов на сон, так что не трать время зря. Заселимся и на боковую. Станция оказалась совсем небольшой: скромный дом для путников, конюшня, харчевня (закрытая, к огромному сожалению) и домик смотрителя. Тэхён, спешиваясь во дворе, чуть не упал — ноги за несколько часов езды совсем онемели. Разбуженный средь ночи смотритель, даже не утруждая себя расспросами и записями гостей, останавливающихся здесь лишь на несколько часов, выделил им комнату с двумя кроватями на втором этаже, пообещал к отъезду запрячь новых лошадей и заторопился обратно в свой тёплый домишко, вручив Чонгуку ключ. Гостевой дом оказался протоплен из рук вон плохо, а в комнатушке протиснуться между койками к столу у окна можно было только бочком. Но главное — постель чистая, не кишит клопами, и на том спасибо. Забросив на стол свою походную сумку, Тэхён, не раздеваясь, так и завалился на кровать и от облегчения громко простонал. Как же болела спина… — А это только начало пути. — Чон тоже сбрасывает свою поклажу и зачем-то зажигает на столе лампу. — Смотри, ещё можешь вернуться, пока не поздно. Честное слово, он сам нарвался. — Думаешь, я не хочу? — цедит ему Тэхён сквозь зубы, нарушая своё же обещание больше с ним не разговаривать. — По-твоему, эта поездка — предел моих мечтаний? Да я на лошади-то выезжал — по пальцам пересчитать, сколько раз! Ты совсем не понимаешь, как мне тяжело? Как мне страшно? И если ты не заметил, я пытался объяснить королю, что для этой миссии не гожусь, но кто я, чтобы он меня послушал?! — Я ему слово — он мне десять… На тяжёлом вздохе Чонгука разговор себя исчерпал, и Тэхён махнул рукой на попытки его вразумить, уткнувшись в подушку. От неё воняло ветхостью, но это неважно, когда всё тело ломило и голова после непрерывной езды гудела так, что просто лежать с чем-то мягким под ней — это уже замечательно. Однако же Чонгук, на удивление, ложиться не торопился. Тэхён исподтишка наблюдает, как он снимает сапоги, плащ и пояс с ножнами, а потом и решает перекусить, выложив из своей сумки тряпицу с завёрнутым в неё куском мясного пирога, который во дворце пекли ещё к обеду. Что за скудный ужин. И этот человек ещё считает себя умнее, опытнее… Что ж, самое время было утереть кое-кому нос. Жертвуя драгоценными минутами сна и собрав последние остатки сил, Тэхён решительно принялся выгружать на стол свои стратегические запасы: флягу с ещё тёплым сладким чаем, пирог, вяленое мясо и сыр, баночку имбирного варенья, хлеб, горшочек с рисом и остатками жаркого с ужина, пару окороков, ложку, чарку… — Ты где всё это добыл? — Чонгук глядел на него во все глаза, и по мере появления еды на столе взгляд его становился всё голоднее и несчастнее. — На кухню же не пускают посторонних… — То есть вояк всяких, которые в еде меры не знают и только и думают, как бы что оттуда стащить. А я им не посторонний, — осклабился Тэхён, в довершение ко всему стукнув по столу полной бутылкой вина. — А ты ешь свой пирог, умник. После мороза и гонки со временем, после всех перенесённых страхов во мраке леса, сидя наконец в безопасности и тепле, — наесться было так прекрасно… Давненько Тэхён так не наслаждался пищей, но что было куда забавнее — так это Чонгук, который из-за своей гордости только и мог, что глотать слюни. Он так и не набрался смелости попросить поделиться. Вот дурень… Тэхён горестно вздохнул. Гордость гордостью, но смотреть на него было просто по-человечески жалко. — На, держи. До завтра всё равно испортится… Пряча взгляд, Тэхён нехотя протягивает ему один окорок с половиной своего горшочка с рисом. И, кажется, это был по-настоящему смелый шаг к примирению с его стороны. Потому что Чонгук, сметя всё подчистую и вымакав хлебом остатки жаркого за считанные минуты, наконец к нему оттаял: он скромно улыбнулся и даже тихонько поблагодарил. Армией управляет желудок, — кажется, так говорят? Вино тоже пришлось кстати, маленькая чарка согрела горло и теплом осела внутри. Разморенный и донельзя довольный своей щедростью, Тэхён собрал остатки ужина обратно в сумку и наконец упал в подушку. Теперь точно спать. Чонгук наконец последовал его примеру, выпил вина, задул лампу, лёг с громким довольным стоном в постель. И… — Я должен, наверное, объясниться перед тобой. — Не надо, — сразу прерывает Тэхён. — Как будто я и сам не понимаю, что обуза для тебя. Чонгук на это протестующе хмыкнул. — Я не считаю, что ты обуза, просто… Сначала я так думал, ладно, — признаёт он. — Но сейчас нет. — Это в тебе мои припасы говорят. А завтра опять будешь ворчать на меня. — Не буду, — насмешливо, но уверенно отрицает Чонгук. — Потому что король прав: мне действительно нужен проводник в Ширре, чтобы не вызывать лишних подозрений и как можно меньше говорить с людьми. Ширрийский говор я не знаю, и будет легко понять, что я чужак, стоит только открыть рот. К тому же госпоже Пак и правда будет легче довериться тебе, а не мне. — Но это не значит, что моя неопытность в дальних поездках сослужит нам добрую службу. Я ног не чувствую, а это только начало! А что будет завтра? Я… — Тэхён запинается на полуслове, но всё же выдавливает признание: — Я ужасно боюсь, что не справлюсь. Что подведу Чимина и его матушку, и короля, и даже тебя… — Я могу научить, как правильно сидеть в седле, чтобы ноги меньше уставали. В благодарность за еду. — А без этого не научил бы?.. — рассеянно хмыкает Тэхён. — Давай заключим мир, — не стал отвечать Чон и протянул ему руку через маленькую пропасть между их кроватями: — Постараемся помогать друг другу, насколько это возможно. Ради господина Чимина, короля и их свадьбы. Лучше уж худой мир, как говорится, так что Тэхён, почти и не раздумывая, пожал его крепкую ладонь. Ни разу не холёную, подметил он с удивлением, — кожа у гвардейца оказалась едва ли не грубее, чем у него самого.

***

Чимин провожал их, стоя у того же окошка, где ещё вчера с волнительным трепетом ожидал приезда короля. Вчера встречал, сегодня вновь провожает… Впору уже собственные покои обосновать вокруг этого окна над западными воротами. — Конца-края не видать, — бормочет он уныло. — Чему, лесу? Он не так велик, как кажется, — вяло откликается король у него за спиной. Тревога нарастала по мере того, как фигуры Чонгука и слуги отдалялись от дворца, а когда нырнули в разинутую пасть чёрного в ночи леса… Юнги едва сдержал стон — волнение за брата сдавило грудь просто невыносимо. Чонгук сам выбрал это поприще, каждый раз напоминает себе он, но это почти не помогает. Нет бы в ремесленники подался, уж всяко лучше тягот воинского дела! Глупый мальчишка… — Я имел в виду другое. — Чимин тянет уголок губ в скорбной улыбке и прикрывает глаза, доверяясь объятиям его рук. — Когда я ещё жил там, в Ширре, то каждый день думал, что хуже ничего нет. Ничего хуже бесконечных поучений от стариков-учителей, бесконечных повторений танцев, которые я и так отточил до совершенства, нескончаемых книг по философии или поэзии, которые я и так уже знал наизусть… Каждый день я чувствовал, что время утекает, пока я проводил дни напролёт в учебной комнате. Но теперь мне кажется, что это было намного легче, чем сейчас, когда я не делаю или не могу сделать совсем ничего. Бессилие. И ожидание. Это худшее, что может быть в жизни. И кажется, что конца-края им нет. — Точно так же я думал, когда меня ранили… — припоминает Юнги. — А ещё, когда ты уехал повидаться с семьёй. И до того, когда ты лечился от истязаний в темнице. И сейчас, когда я уезжал на границы. — Ужасное чувство… День выдался на редкость утомительным, хотя должен был пройти совсем иначе. Они должны были нежиться в постели, восполнять упущенное время, наслаждаясь нежными взглядами друг друга, лаской и любовью. Но оба теперь были вымотаны дальше некуда, а грядущие дни приготовлений к торжеству и так не сулили ничего, кроме суеты, так ещё и омрачатся ожиданием и тревогой. Чимин, судя по виду, скоро и вовсе упадёт без сил. Две тёмные фигурки, мчащие во весь опор к лесу, давно уже скрылись из виду, а они с Юнги всё стояли здесь и смотрели им вслед. Как будто это как-то могло ускорить возвращение дорогих сердцу людей. Юнги, в конце концов, отвёл Чимина в покои, и уже зная, что он так просто сегодня не уснёт, не придумал ничего лучше, чем почитать ему перед сном одну из книг о дальних плаваниях отъявленного пирата, чьи приключения граничили бы с детским вымыслом, если бы не кровавые подробности его отчаянных сражений. Но Чимину нравилось, хорошо усыпляло, а большего Юнги было и не нужно. Под размеренный рокот его голоса Чимин и правда уснул совсем скоро. А проснулся разбитый и вымотанный, как будто и не спал вовсе. Может, лучше бы и не спал… Ему снова приснилась королева. И на этот раз её ледяная хватка едва не раскрошила ему кости, даже на утро Чимин чувствовал болезненный след её руки. — Поспи ещё, — уговаривает Юнги, видя, как тяжело ему было даже просто сесть на постели. Сам-то он уже успел умыться и даже встретиться с Ча Сынвоном по поводу расстановки столов в пировальном зале. — Я велю принести тебе завтрак в постель, поешь и поспи. Или позвать лекаря? — Нет, — вяло отмахивается Чимин. — Просто мне опять… А, неважно. И умолкает. С любопытством вздёрнув бровь, Юнги присаживается на край к нему поближе в ожидании подробностей. А как рассказать, если Чимин и сам до конца не верит, что сон этот что-то значит? — Расскажи мне. Чимин опускает глаза. Он всегда так делает, когда врёт или что-то скрывает. Юнги уже не так-то легко провести. — Расскажи, — повторяет он настойчивее. — Никаких секретов, ты обещал. — Я помню… — запинается Чимин и сдаётся, на удивление, даже слишком быстро: — Просто не знаю, как. — Словами, — Юнги хмыкает, приподнимая его подбородок, чтобы заставить взглянуть. — У меня не осталось никаких секретов. Ничего такого, клянусь. — Чимин, окончательно проснувшись, садится, кутается по шею в одеяло, и его взъерошенные волосы волной падают с плеч, когда он набирает побольше воздуха и выдыхает шёпотом: — Это всё… тот сон. — Сон? — Кошмар. Тот, от которого вы разбудили меня вчера, он и сегодня приснился. Только это, словом, не совсем кошмар… — Чимин хмурится, и вдруг совершенно не к месту спрашивает: — После смерти королевы у вас осталось что-нибудь из её вещей? Юнги, если и удивился, то выдал это лишь лёгким изумлением во взгляде. — Я раздал то немногое, что у неё было, нищим. У нас так принято. Но там толком и не было ничего: простая одежда, никаких драгоценностей, ничего дорогого и нарядного. Она всю жизнь держала траур. Всё раздал? Чимин прямо почувствовал, как ухнуло что-то внутри. Сомнение вперемежку с плохим предчувствием скрутились узлом в животе. — И вы совсем ничего не оставили себе на память? — Только одну вещь. Это был мой подарок ей… Без лишних пояснений, король поднялся, чтобы из шуфлядки рабочего стола, за которым в свободное время мастерил украшения, достать запертый ларец. Из связки ключей во внутреннем кармане шёлкового кафтана он выудил ключик, которым отпер замок, а в самом ларце — где Чимин среди вороха писем разглядел парочку карманных портретов королевы, — была спрятана маленькая деревянная шкатулка. Чимин едва не поперхнулся воздухом от потрясения. Сердце в волнении сбилось. — Она дорожила ею, — воспоминание отразилось на губах короля тоской и нежностью одновременно. — Я смастерил её лет в двенадцать и подарил матери на день рождения. Она, правда, ничего в ней не хранила, но зато сберегла её саму. — Как я и сказал, мне приснился не кошмар, — взволнованно заговаривает Чимин, наконец возвращаясь к заданному ему вопросу. Но в крайнее замешательство Юнги вводит пояснение: — Уже вторую ночь во сне мне является королева. — Моя мать. Снится тебе. Не понять было, сказано ли это с осуждением или насмешкой — он просто произнёс это, и Чимин в неуверенности умолк, коротко кивнув. Юнги решил не торопить его объясниться. — Это прозвучит… странно, — заговаривает он вновь, нервно перебирая прядь волос и потупившись, — но она просила найти какую-то шкатулку и отдать вам, потому что оставила в ней для вас послание. Наверняка речь об этой? — Чимин спрашивает, подняв наконец взгляд. — Если никаких других не осталось… Чимин ожидал если не откровенную насмешку, то хотя бы снисходительное «не бери в голову», в конце-то концов, редко кто верит в сны, даже при стольких совпадениях. Но король ни единой черточкой лица не выдал ничего подобного. Только нахмурился и повертел шкатулку в руке. — Говоришь, она оставила мне послание? — Я не верю в сны, — Чимин, качнув головой, пугливым шёпотом добавляет: — Но ведь вот она — шкатулка… В ней поместились бы разве что пара колец да серьги, но резные узоры были выполнены до невероятного тонко! Крышечку украшала пятилистная лилия с драгоценными камнями в сердцевине, резьба на лепестках немного истёрлась от времени, но даже так — сложно было не заметить, с каким старанием и любовью тогда ещё совсем юный принц подошёл к подарку для своей матери. Чимин невольно улыбнулся. Юнги не стал гадать, вещим был сон Чимина или нет. С замирание сердца он приоткрыл крышечку. Чимин подобрался, сдвинувшись к нему, чтобы получше разглядеть, что там внутри, но… — Здесь ничего нет, — выдыхает Юнги, чувствуя даже что-то вроде облегчения. — Пусто. — Пусто? Чимин сокрушённо сникает и прячет за волосами пылающие стыдом щёки. — Так и знал, не надо было рассказывать. Простите, что встревожил вас. Так глупо… Глупо верить в сны, да уж. Если только… Не лишая себя удовольствия наблюдать за чужой реакцией, Юнги закрывает шкатулку, отдаёт её Чимину и берёт его за руку, чтобы своими пальцами поверх его нажать на лепестки цветка на крышке в определённом порядке. — Это непростая вещица, — заговорщически шепчет. Что-то скрипит внутри, как заржавевшие пружинки, толкает донышко вниз и оно падает Чимину на ладонь, а с ним — листок бумаги, сложенный столько раз, что размером стал чуть больше монеты. — Немыслимо… — задыхаясь, шепчет Чимин, сжимая письмо в ладони. — Она и правда явилась тебе во сне. — Юнги с непонятным ему самому чувством гордости глядит на Чимина и рассеянно заправляет ему за ухо неровную прядку. — Зря ты сомневался. Но к чему такая таинственность, задался он вопросом. Нетрудно догадаться, что раз письмо было так хорошо спрятано, то там определённо что-то в крайней степени секретное. Вопрос лишь в том, что там такого, чего мать не могла сказать ему ещё при жизни? К чему были эти ухищрения? А если бы он и шкатулку отдал кому-нибудь? Нет. Она знала, что не отдаст. Именно эту шкатулку. Руки Чимина немного подрагивали, когда он начал разворачивать свёрток, а потом, опомнившись, свернул и отдал его Юнги. — Чего ты?.. — Не думаю, что мне можно это читать. — Я не хочу ничего скрывать от тебя, — с упрёком возражает Юнги, пытаясь удержать, но Чимин уже подорвался, намереваясь сбежать от греха подальше, обернувшись одеялом поверх ночной сорочки. — Я лучше подожду вас за завтраком, — бросил он и был таков. Ну, не заставлять же его читать насильно, в самом деле. Хотя, признаться честно, в одиночку читать письмо не хотелось. Не страх, но тревожность от неизвестности покалывала на кончиках пальцев, пока Юнги собирался с духом. Вполне возможно, что это письмо никогда бы и не обнаружилось, если бы Чимин не поведал ему свой сон, значит — мать до последнего не хотела раскрывать тайну. А какую? Насколько она страшна? Краем глаза Юнги выхватывает строчку: «должна рассказать тебе правду». Уже одно это сбивает дыхание напрочь. Правду о чём? И что тогда было ложью? Он крепко зажмуривается перед тем, как откровение матери врежется в него. Открывает глаза. В каждом слове голос матери звучит, как живой, — властно, строго, но так покровительственно мягко, как свойственно было только ей…

Сын мой, отрада моя и гордость, мой Юнги…

Я так и не нашла в себе смелости рассказать обо всём при жизни, но, благо, мне хватило сил оставить тебе это письмо.

У меня так много тайн, Юнги… Так много тайн и боли, что я, к счастью, заберу с собой. Но эту тайну забрать не могу, как бы сильно того ни желало моё сердце.

Потому как я вижу, что ты правишь Келью крепкой рукой, и мудрость, решительность и сила руководят тобою, но вижу и то, как ты страдаешь от бремени власти, к которой ни я, ни ты причастны быть не должны.

Я должна рассказать тебе правду, потому что ты встретил своего омегу, и теперь ты в ответе за его судьбу, а он — за твою. И раз я в своё время допустила ошибку, из-за которой теперь так страдаешь ты, то хотя бы тебя я попытаюсь уберечь от этой ошибки. Попытаюсь дать шанс тебе и твоему омеге на жизнь, свободную ото всех оков…

                     Завтрак давно остыл, но есть в одиночку не хотелось, а король всё не появлялся. Отвлекать его тоже не хотелось. И не желая больше вариться в этом котле из домыслов о загадочном послании королевы, Чимин по наитию подошёл к успевшему знатно запылиться каягыму и скользнул пальцами по струнам. Эта мелодия стала такой знакомой… Её часто играла королева во время ужинов — печальная, но с тёплыми переливами, словно луч надежды, пробивающийся сквозь тучи невзгод. Как в тот день, когда он ждал короля на ступеньках моста через пруд, и король явился, с солнцем, озарившим его огненным светом из-за спины… Чимин закрыл глаза, и музыка ожила под его пальцами, наполняя покои воспоминаниями. Он играл, и казалось, что сама тишина вокруг затаила дыхание, слушая его. Но чем дольше король оставался там, тем сильнее беспокойство грызло изнутри… Последние ноты мелодии растворились в воздухе, и Чимин замер, прислушиваясь. Из спальни послышался задушенный плач и треск скомканной в руке бумаги.

***

Грязные лесные болотца, вместо пышных заснеженных елей — сплошь голые кривые деревца, а под копытами лошадей противно хлюпало месиво из опавшей листвы. — Добро пожаловать в Ширру, — безрадостно тянет Тэхён. — Ты прав, мы пересекли границу, — подтверждает Чонгук после тщательной сверки с картой. — Как ты узнал? — По живописному пейзажу, — Тэхён отшучивается, запахивая поплотнее кожух от зябкого ветра. — Никогда бы не подумал, что буду скучать по кельской зиме. Там хотя бы слякоти нет. Уже пора переодеваться? — Да, пока ни на кого не наткнулись по пути. — Чонгук спешивается и, порывшись в походной сумке, выуживает оттуда изрядно помятую одежду, отряхивает раз, два, но брезгливость с лица никуда не девается. — В этих обносках я буду похож на бродягу. Или разбойника. Тэхён хмыкнул — ему-то повезло, у него своя старая одежда есть. Правда, прав был Чимин, когда упомянул как-то раз, что он поправился после переезда в Кель: собственные вещи, в которых Тэхён приехал, явно уменьшиться не могли, но раньше сидели гораздо свободнее. — На бродягу не похож, но выглядишь… странновато, — оценивает он Чонгука. — Штаны малы, а плащ в плечах как будто сейчас лопнет. — Надо прикупить что-нибудь по дороге или в деревне, — цыкает Чонгук и решительно срывает рукава плаща, делая из него потрёпанного вида длинный кожаный жилет. — Это самое большое, что я нашёл. Ваши люди все такие недоросли? — А ваши — оглобли? — вернул колкость Тэхён, впрочем, после примирения подтрунивали они теперь друг на другом исключительно беззлобно. А подлецу всё к лицу, — мысль, мелькнувшая и не озвученная Чону. И ведь и правда хорош, подлец, даже в рваном плаще. Есть в нём это очарование крепкого, статного воина, отчего у Тэхёна порой даже дух захватывает… Ему ведь таким не быть никогда, с тоской думалось. Несмотря на болота, возникающие порой прямо посреди дороги, добраться до конечной точки вышло даже быстрее, чем рассчитывали. Пусть и пришлось лошадей оставить на станции (так проще, чем искать постоялый двор в самой деревне, да и дешевле), и небольшой остаток пути они прошли на своих двоих, но даже так — было чуть за полдень третьего дня, когда они пересекли ворота деревни. Насчёт обновок Чонгук, как оказалось, вовсе не шутил: первым делом, едва дозорные у ворот деревни остались позади, а рыночные лавки окружили по обеим сторонам дороги к поместью семьи Пак, он справился у Тэхёна, есть ли в этом захолустье хоть какая-нибудь швея. На «захолустье» Тэхён презрительно фыркнул, но препираться не стал. — Есть у меня одна знакомая тётушка, — тянет он и уверенным шагом сворачивает от намеченного маршрута в ближайший поворот, незаметно умыкнув с угловой лавки торговца поздними фруктами два яблока. Чонгук свирепо зыркнул, но нравоучения свои проглотил и взял у него одно. — Мы с Чимином и его матушкой частенько заглядывали к ней, шьёт она неважно, но в тканях знает толк, и если ты не привередлив — сгодится. А ещё она жуткая сплетница. — Это может быть нам на руку, — задумывается Чонгук, провожая голодным взглядом булочную, в которую Тэхён наметил заглянуть сразу после швеи. — Порасспрашивай её. Вдруг выдаст что-нибудь полезное. Она хорошо знакома с семьёй Пак? — Она хорошо знакома вообще со всеми, кто живёт здесь. Чонгук остался ждать снаружи: раз уж эта тётушка такая сплетница, то попадаться ей на глаза себе дороже. И так, простояв в проулке между лавками с добрых полчаса, дверь швейной мастерской наконец звякнула повешенным над ней колокольчиком. Сжимая в руках обновки для Чонгука, Тэхён, побегав глазами по сторонам, нашёл его не сразу, а как только заметил — на всех парах подлетел, схватил за руку и завёл в самую глубь проулка, чтобы с невыразимым потрясением прошипеть: — Старший брат Чимина женится! На дочери Гу Михвана! Я ни черта не понимаю, что тут творится, Чонгук…

***

Говоря о подготовке к свадьбе, на ум любому жителю Ширры приходили дары. Свадебные дары, которые не гости, а сами молодожёны преподносили друг другу. Чимин до сих пор помнит, как подарки являлись чуть ли не главной темой для пересуд среди жителей ещё долгое время. Ведь свадьба, по сути своей, — это рождение новой семьи, и оттого, с каким усердием альфа и омега подходили к выбору даров друг другу, напрямую складывалось мнение общины о них, пожалуй, до конца жизни. Семья Пак, как и прочие немногие в их округе представители знати, всегда была желанным гостем на празднествах. Но если отцу свадьбы простолюдинов посещать казалось неуместным, то Чимин с матушкой были только рады оказать честь и, порой, даже осчастливить чью-то свадьбу своим присутствием, и всегда с предвкушением ждали момента обмена дарами. Потому что некоторые из этой традиции умудрялись устроить целое представление! Свой дар альфа преподносил, как правило, до обмена брачными клятвами, дабы невеста и родители её могли окончательно убедиться в благонадёжности главы будущей семьи. Поэтому это всегда было нечто вещественное, дорогое: новый дом, в котором пара начнёт семейную жизнь, ларцы с деньгами или украшениями, сундуки с дорогими тканями, либо что-то поскромнее, если речь шла о низших сословиях. Но была важна не столько даже стоимость дара, сколько его подача. Так, один альфа из семьи простых рыбаков подарил своей омеге всего лишь жемчужину. Но как красиво это было преподнесено: сценка, в которой он сыграл мечущегося по миру и страдающего от одиночества скитальца, и получившего в дар от волшебной рыбы жемчужину, которая исполнила его желание найти самую прекрасную жену на свете, — произвела настоящий фурор! Он даже помост ради этого построил, соорудил декорации! Дар небогатый, но фантазия, с которой его подарили, заслужила множество похвал, а в деревне невесту с тех пор ласково прозвали Жемчужинка. А ещё Чимин помнит случай, когда жених подарил своей невесте целый загон маленьких милых поросят (скотоводы часто дарили что-то подобное), после чего его прекрасная невеста вывалила на него даже больше грязи, чем та, в которую она упала, сбитая с ног сбежавшим и устроившим знатный переполох поросёнком. С тех пор за свинопаса никто больше замуж не хотел, а его печальная история стала притчей во языцех, как пример самого неудачного подарка за всю историю свадеб в деревне. Когда Чимин уезжал, суженой своей тот так и не обрёл. А лет ему было уже около сорока… Омега же свой подарок вручала уже во время праздника, и это всегда была демонстрация каких-то талантов, качеств, заставляющих других альф кусать локти оттого, что упустили такую умелую омегу прямо у себя из-под носа. Грубо говоря, хвастовство перед друзьями альфы. Потому чаще всего это были танцы, чересчур откровенные и нелепые, на взгляд Чимина, но не лишённые похвал хотя бы за старания. И вот, взращенный чуть ли не на ежемесячных лицезрениях чужих свадеб, Чимин теперь чувствовал досаду, если не обиду даже. Ведь в Кели такой традиции не было! Маленькая хвастливая часть его души отчаянно желала подарить королю хоть что-то в честь торжества, — и предпочтительно так, чтобы все гости на пиру онемели от восторга, — так что настаивала на танце. Разумная его часть спорила, что король, не раз упоминавший о силе своей ревности, будет такому подарку явно не рад. Тогда, быть может, спеть ему? А будет ли это уместно? Ведь со статусом избранного омеги он приобретает статус второго короля. А королям, так-то, вообще не престало развлекать подданных… В итоге Чимин стоял на перепутье. И это, пожалуй, было единственным отвлечением от томлений в ожидании возвращения Тэхёна и Чонгука. Подарить песню казалось разумнее, тем более, что музыкантов он выбирал сам и будет нетрудно за пять дней обучить их какой-нибудь несложной мелодии. Вопрос стоял лишь в том, чтобы песня вызвала восхищение, чтобы все были очарованы ею и им самим, его голосом… — Доброго дня, господин Пак Чимин. Сдаётся мне, вам нужна помощь? В библиотеке обычно редко кто появляется, а тем более разговаривает, так что от неожиданности Чимин чуть не подпрыгивает: над ним возвышался один из тех охотников, что были с королём, когда ему устроили засаду в лесу. Тот самый, кто с таким презрением высказывал ему подозрения в шпионаже, тыча в лицо сорванным с чьего-то пальца окровавленным ширрийским перстнем. Чимин напрягся и подобрался. — С чего вы так решили, господин?.. — хмурится он, замешкавшись. — Намджун, сын советника Кима, — до странного добродушно отзывается охотник. Хотя он и не охотник, оказывается, а сын советника, надо же. — Просто вы столь яростно разглядываете словарь старо-келийского, как будто ждёте, что он с вами заговорит. Вот я и предположил, что вам нужна помощь с этим… делом. Не сочтите за бахвальство, но я свободно говорю и на ново-, и на старо-келийском, а также ещё на десяти наречиях наших соседей. Чимин, конечно, считает это бахвальством, но и не отрицает, что такая эрудированность достойна уважения. — Я всего лишь пребываю в раздумье, господин Ким, — уклончиво поясняет он. — Над чем же вы так усердно ломаете голову? — допытывается тот и без приглашения усаживается за стол напротив, чем заставляет напрячься ещё больше. Он навязывается, это ясно. Но в чём причина такой перемены настроений? Чимина вот до сих пор в дрожь бросает при воспоминании о яростных и полных злобы обвинениях этого человека. А, наверняка это попытка оправдаться за тот раз, а может, и заполучить благоволение. В конце концов, пусть Чимин и не в полной мере это осознаёт, но уже через неделю разделит с королём трон. Сможет отдавать приказы, казнить или миловать… Стоило ожидать, что кое-кто из придворных захочет выслужиться перед ним. Хотя, сказать по правде, этот Ким Намджун первый и единственный, кто предпринял подобную попытку. Чимин ухмыльнулся собственным мыслям. Похоже, то, что его до сих пор здесь принимают за чужака, это не так уж и плохо. — Это довольно личный вопрос, — вновь уклоняется он от ответа, — да и я пока не уверен, что… Чимин вздыхает и умолкает, отведя глаза на книгу в руках. Что толку в этом разговоре? Ким Намджун ведь просто ищет возможность услужить. И он может услужить, конечно, но не слишком ли близко он подступит, принимая участие в таком щепетильном деле, как подарок для короля на свадьбу? Ким Намджун, однако, его удивляет. — Осмелюсь предположить, — хитро прищуривается он, — вы гадаете, какой дар преподнести королю в честь свадьбы? Чимин изумлённо таращится на него, после чего, опомнившись, отводит взгляд. Но уже бесполезно отмалчиваться — он только что выдал ответ своим лицом. — Я знаю о традициях Ширры, изучал, — объясняет Ким, — и достаточно хорошо разбираюсь в людях и умею делать выводы. Но поэма на старо-келийском — вряд ли хорошая идея. — Не поэма. Баллада, — сдаётся Чимин, с усталостью захлопнув талмуд, в котором так и не разобрался. — Мне нравится старо-келийское наречие, и я хотел перевести одну песню и спеть её, но… Впрочем, мне всё больше кажется, что это будет глупо. — Почему же? — Его Величество когда-нибудь выступал перед подданными? — скептически уточняет Чимин. — Резонно. Но ведь вы будете выступать не перед ними, а перед своим королём. — Ким заговорщически наклоняется к нему и шепчет: — Скажу по секрету: Его Величество спрашивал у меня о ширрийских традициях, и тоже готовит для вас дар. Только вручит уже после свадьбы. — И что же это? — загорается Чимин любопытством, но встречается с плутоватым прищуром чужих глаз. — Я не скажу ему о вашем подарке, как и вам — о его. А недурно он сумел заинтриговать, Чимин вынужден это признать. Он, конечно, не собирается опускаться до того, чтобы упрашивать раскрыть тайну подарка короля, но понимает, что теперь просто обязан подарить свой, как полагается. Ким Намджун задумчиво хмурит лоб и довольно смешно выпячивает челюсть, отводит на мгновение взгляд за окно, и выглядит уже чуть менее льстящим и чуть более серьёзным, когда выдаёт: — Не буду юлить, вы наверняка верно истолковали мою навязчивость. При первой встрече я показал себя не с лучшей стороны… — он неловко чешет затылок. — Но король доверяет мне, а я верно ему служу, и в тот вечер был слишком обеспокоен его состоянием, чтобы сдержать свой гнев на ширрийцев, напавших на нас. Потому и судил предвзято, и высказывался совершенно нелестно по отношению к вам, за что искренне прошу меня простить. И согласитесь, при нынешнем раскладе дел, было бы глупо с моей стороны не попытаться реабилитироваться и заслужить ваше доверие. На вид он выглядит достаточно сожалеющим, и Чимин отчего-то не чувствует лжи в его словах. Хотя и прямота его вызывает подозрения. Но принять его извинения оказывается довольно легко, даже слишком. Может ли человек быть настолько хорош в лицедействе? — Вы прощены, — кивает ему Чимин, хмурясь, — но ваша прямолинейность мне одновременно и по душе, и немного… смущает. Насколько король доверяет вам? — Настолько, — с довольством усмехается Ким Намджун, — что ему даже не приходится сообщать мне, кто вы ему на самом деле. Потому что я наблюдателен и, как и говорил, умею делать выводы. И мне не приходится уверять его, что я буду молчать об этом до конца жизни. Потому что он это знает и так. Этот разговор приобретает всё более странные и опасные оттенки… Чимин сжимает книгу похолодевшими от волнения пальцами, что тоже не скрывается от чужого взора. — Я не пытаюсь запугать вас, господин Пак Чимин, а лишь пытаюсь исправить первое впечатление обо мне и заслужить доверие, как заслужил его перед королём. Мой отец стар, — довольно равнодушно поясняет он, — и может статься, что вскоре после свадьбы я займу его место советника. А на этом посту доверие играет самую важную роль. И если есть возможность заполучить его ещё до назначения меня на пост, я бы хотел это сделать. — Почему? — спрашивает Чимин, и пусть вопрос довольно нелепый, Ким Намджун всё равно на него отвечает. — Потому что я хороший человек. А хорошие люди в плохом месте, вроде этого, — выразительно взмахивает он рукой, — должны держаться вместе и помогать друг другу. И если вы пока не готовы поверить в благость моих намерений, то хотя бы в то, что мне это попросту выгодно, поверить будет легче. И это правда, вновь вынужден Чимин признать. В корыстность намерений поверить проще, чем в людскую доброту. Хотя злопамятством он никогда не страдал, и искренности в извинениях Кима ему хватает, чтобы самому найти в чужом порыве нечто большее, чем просто выгоду. Стоит ли дать ему шанс?.. В конце концов, помощь с подарком ему действительно нужна. — Что ж, господин Ким… — Чимин со вздохом пододвигает книгу к нему, признавая поражение в битве со словарём. — Как будет «бродил пастух вдоль бурной реки» на старо-келийском? Ким, сразу оживившись и приосанившись, с готовностью отвечает: — Саба́нх са́рра пхэ да́а.

***

Вид из окна так удручал своей неизменностью, и время, казалось, будто бы замедлилось, насмехаясь над чужими волнениями: всё то же пасмурное небо, то же заснеженное поле, пытающееся поглотить мелколесье на опушке (или это лес поглощал поляну?), тот же самый, словно застывший, день, когда Тэхён и Чонгук в спешке покинули дворец… А на деле пять дней, один от другого мало чем отличающихся, уже минули. И Чимин прекрасно понимал: никто там, на поляне, не появится сегодня. Но всё равно ждал. Как ждал до этого приезда короля, ждал сейчас своих друзей, в надежде, что этот день поскорее закончится, наступит завтра, и белую гладь наконец рассекут трое всадников. Если не утром, то пусть хоть вечером или даже глубокой ночью… Он дождётся, даже если придётся глаз не смыкать всю ночь и до самого следующего утра. Дождётся. — Любовь моя, я же просил без охраны по дворцу не слоняться. Король, неслышно подкравшись за спиной, ворчит, конечно, но… Его голос пронизан такой невыразимой нежностью, что не улыбнуться в ответ попросту невозможно. Чимин только прячет проказливую улыбку в пышном воротнике белого мехового манто — очередной подарок от короля — и вздыхает. — Там двое стоят, — оправдывается он, мотнув головой в сторону стражников в конце коридора и прильнув спиной к крепкой груди позади. — Все заняты подготовкой к пиру. До меня всё равно никому нет дела. — Именно поэтому. Сдержав прочее недовольство, Юнги укрывает его собой и жмётся щекой к макушке. Если бы можно было его вот так к себе привязать… Но пока всё, что остаётся, — это смириться с его непокорностью и не спускать глаз. Вот сейчас, например: закончив вместе репетицию торжественного прохода через Тронный зал, он отправил Чимина в покои готовиться к ужину, пока сам отлучился принять одного из почётных гостей. Вообще-то король Розгота — Равиан, этот нахальный индюк, в войне с которым Юнги и угодил однажды в заточение, по вине чего и встретил Хосока, — почётным лично для Юнги не являлся. Но правила светского этикета и дипломатии обязывали послать ему приглашение, и пусть оно намерено было отправлено в самый последний момент, Равиану хватило наглости и времени, чтобы добраться сюда и заявиться на свадьбу. И это несмотря на давнюю, пусть и затихшую, вражду между ними. А Юнги так надеялся избавить себя от общества этого старика… Благо, Равиан на тёплое гостеприимство не рассчитывал, и ему хватило такта (а может, попросту дорога его вымотала), чтобы обменяться фальшивыми улыбками и рукопожатием, получить в распоряжение покои и парочку слуг и откланяться. А Чимин — что? Больше часа простоял тут, как живая мишень. Хорошо стража рядом, но как можно быть уверенным в их верности? Как можно верить хоть кому-то в этом чёртовом месте?! Наивность однажды его погубит, — так и рвалось с языка. Но это прозвучало бы слишком грубо, так что Юнги выразился иначе. — Скоро всё изменится, и тогда весь дворец будет в твоём распоряжении. Вся Кель. Но пока что… — А что изменится? — Чимин тоскливо хмыкает. — Предатели никуда не денутся. А я не могу просидеть взаперти всю жизнь. — Как бы мне этого ни хотелось… — с ноткой сожаления, но Юнги соглашается. Это ведь будет всё равно, что держать диковинную птичку в клетке. Нет, Чимин создан для свободы, для чего-то более просторного и возвышенного, чем давящие стены этого проклятого дворца. Но это всё позже, когда-нибудь… Чимин разворачивается в его объятиях, привстаёт на носочки, чтобы обвить ладонями лицо, и тянет губы в неожиданно кокетливой улыбке. — Иногда мне кажется, что вы уж чересчур озабочены моей безопасностью. Но мне это даже льстит. — Тебе не кажется, — натянуто ухмыляется Юнги. — Но ты же всё равно меня не слушаешь. Мучаешь меня. Заставляешь волноваться. — Как приятно быть любимым, — напевает Чимин, а глаза его поблёскивают лукавством. — Заставлять кого-то думать о тебе каждое мгновение, волноваться… — Для тебя приятно, для меня — лишний повод запереть тебя в какой-нибудь неприступной башне со сторожевым драконом. — Ну, нет, — цыкает Чимин, — он может и меня слопать за милую душу. — Скорее уж за красивые глаза, — с вымученной улыбкой парирует Юнги. — Тогда необитаемый остров. Всё ещё лучшее решение, как по мне. Чимин фыркает, устало и тихо, упирается головой в чужую грудь, бормоча что-то. С того дня, как прочёл письмо, король всё время заговаривает о побеге. То за трапезой, то перед сном… И что-то тёмное, безумное появилось во взгляде. Странный блеск, какой появляется, когда тайна слишком значима, чтобы молчать о ней, и слишком опасна, чтобы рассказать. Чимин не спрашивал, король не рассказывал. Но с каждым днём тяжесть этой недосказанности будто бы множилась и давила на плечи им обоим. Ещё и эти обмолвки… О том, что Чимин один из сильнейших потомков Кахири, или о том, что король пока недостаточно силён, зато после свадьбы всё изменится… Чимин не до конца их понимал, спрашивать не решался, но чувствовал, что неспроста король так рьяно ратовал за сохранение втайне настоящих отношений между ними. Что дело не только в том, что он предназначенный омега, а в какой-то большей силе, о которой король знал, а он нет, и ради которой готов был сносить все обвинения в безумстве от советников и подданных. И Чимин хотел бы спросить, да опасался. В конце концов, недавний опыт показал, что порой неведение и правда благо… Юнги отвлекается от собственных дум, чтобы взглянуть на застывший за окном вид. Точно, как картинка. Лес безмолвствует, словно тоже находясь в ожидании чего-то, даже ветра нет. Тревожная тишина. Плохой знак, думается само, но Юнги упорно эту мысль отгоняет. — Пойдем. Ужин, наверное, уже подали. Чимин согласно берет его за руку, делая шаг. Но Юнги улавливает краем глаза движение чего-то тёмного в зияющем белизной пейзаже и застывает столбом. — Что такое? — Чимин оборачивается, чтобы взглянуть, и обмирает. Сердце, запнувшись, ухает вниз, и на онемевших ногах едва удаётся устоять. Он вглядывается в движения двух тёмных силуэтов на поле, ждёт, что появится третий… — Двое, — глухо произносит он, задыхаясь. — Их только двое… Юнги не решился отправить Чимина в покои, даже несмотря на его полуживое встревоженное состояние, и спустился навстречу вернувшимся брату и слуге вместе с ним. Хотя выглядел Чимин так, словно того и гляди — в обморок хлопнется, как будто ему уже во всех подробностях расписали кончину его матушки. Сам Юнги был настроен не делать преждевременных выводов: если они вернулись лишь вдвоём, да ещё и на день раньше, значит тому есть объяснение, и не обязательно чья-то смерть. — Почему их двое? Почему их только двое?.. — на грани слёз бормотал Чимин. Юнги оставалось только обнимать его за плечи, не давая упасть, и про себя молиться о том, чтобы возвращение Чонгука и Тэхёна не было связано с плохими вестями. Что угодно, но только не смерть госпожи Пак… Прихожую накрыло ледяным ветром, когда входные двери наконец отворились, впуская в полутёмный коридор восточного крыла уставших, вымотанных путников. И если Чонгук ещё сохранял браваду и держал спину прямо, явно сдерживая порыв выпалить новости прямо с ходу, то на слугу Чимина больно было даже смотреть: бледный, сутулый и осунувшийся, он, казалось, прямо тут готов был свалиться без сил и уснуть на этом самом ковре на каменном полу. — Она жива и в полном порядке, — только бросает Чонгук, многозначительно взглянув на Чимина и без расшаркиваний направляясь к лестнице наверх, в свою комнатушку в крыле для военнослужащих. — Остальное позже. За ужином. Очевидно, у него есть новости от разведчиков в Ширре, которые предстоит обсудить. Но Юнги не стал останавливать и допытываться. Пусть хотя бы переоденется с дороги. С заметным облегчением Чимин, после брошенной ему фразы, неровно выдохнул и шагнул к Тэхёну, заключая того в крепкие отчаянные объятия. — Правда жива? — шепчет он на ухо. — Правда, — Тэхён закивал, жмурясь от облегчения. — С ней всё хорошо, лучше некуда, честное слово. А ты как справлялся без меня? — С большим трудом, — хрипло усмехнулся Чимин, сдерживая волну чувств, подкативших к горлу. — То-то смотрю, ты весь лохматый. — Неправда! — Шучу, — фыркает Тэхён и обиженно поджимает губы. — По-моему, не так уж я тебе и нужен. Ты справился даже лучше, чем я предполагал. Чимин шутливо толкнул его в грудь и обнял вновь, уже нежнее и мягче. — Иди, умойся, переоденься, и поднимайся к нам ужинать, — велит Чимин и, опережая его возражения, заверяет: — Король не будет против. С сомнением хмурясь, слуга всё же сбегает в покои Чимина. Сам Чимин выглядит уже лучше, чем было с минуту назад, но теперь на лице его — смятение и задумчивость. Очевидно, новость о том, что дражайшая матушка, о судьбе которой он успел вообразить столько страшного, живёт, как жила, и всё у неё хорошо, — знатно сбила его с толку. Горечь, облегчение и одновременно самодовольство отразились на губах Юнги. Он оказался прав. Если с госпожой Пак всё лучше некуда, то Гу Михван, выходит, всё-таки лгал.

***

В обеденной королевских покоев Тэхён себя чувствовал не то, что неловко. В крайней степени неуместно. Тем более сидя в присутствии короля за одним с ним столом, на по-южному разбросанных по полу шёлковых подушках, как какой-нибудь вельможа. Он с подозрением косился на Чонгука, который как раз-таки вёл себя так, будто трапезничает тут каждый вечер, ну, точно, как у себя дома. И ничегошеньки не понимал… — Мы приехали в деревню раньше, чем рассчитывали, — заговаривает Чонгук, утолив первый голод в свойственной ему (и так нелюбимой Чимином) варварской манере — слопав сочный кусок тушёной ягнятины чуть ли не голыми руками. — И там же узнали, что старший сын Пак Джисока женится на дочери Гу Михвана. — Женится? — Чимин даже вилку выронил из рук. — То есть, я не… Я не понимаю. Господин Гу принуждает моего брата жениться? — Как выяснилось, всё очень даже добровольно: Пак Джисоку по душе союз с дочерью своего друга, да и сами молодожёны, вроде, друг друга полюбили. Это со слов госпожи Пак. — Чонгук презрительно хмыкает. Юнги предположил, что презрение он испытывал к этому червяку Михвану, и оказался прав: — Мы же догадывались, что Гу Михван мог попросту дурить нас. Так оно и оказалось в итоге. Юнги послал ему маленькую благосклонною улыбку. Дурить нас, сказал он, таким образом разделяя с Чимином гнев на мерзавца и не выставляя глупым лишь его одного. Правильно сказал. — Мы встретились с госпожой Пак сразу в день приезда, но о грядущей свадьбе узнали даже не от неё, а от местной швеи-сплетницы. А что до самой госпожи Пак… — Чонгук поник плечами и с жалостью взглянул на Чимина: — Она погрязла в хлопотах о свадьбе вашего брата, но оказалось, что о вашей даже и не знала! И словами не передать, как это огорчило её… — Но почему вы не привезли её сюда? — с ноткой обиды и злости потребовал Чимин объяснений. — Она там, одна, в окружении этих… этих!.. — он умолк, сжимая кулаки в ярости и заслужив от Чонгука извиняющий взгляд. — Мы передали от вас просьбу увезти её в Кель. Но она отказалась. А мы условились, что насильно никого увозить не будем. И хорошо, что мы этого не сделали… Чонгук на мгновение задержал взгляд, посылая Юнги только одному ему ясную мысль. И если до этого момента Юнги думал, что обсуждение донесений может подождать до завтра, чтобы Чонгук пришёл в себя с дороги, то теперь придётся всё-таки задержаться и обсудить с ним всё сразу после этого обмена новостями. — Она сказала, что уже слишком немолода для столь тяжёлого путешествия, да и не успела бы к свадьбе — недавно она повредила ногу… Ничего серьёзного! — спешно заверяет Чон, замахав руками, Чимин даже и взволноваться не успел. — Но путь до Кели в три дня, верхом на лошади и почти без остановок она бы точно не осилила. Однако она просила передать вам своё благословение и подарок. Из внутреннего кармана чёрного кожаного жилета он выуживает перевязанное бечёвкой письмо и с ним — маленький ларчик с чем-то шуршащим внутри. На вопросительный взгляд Чимина он лишь пожимает плечами. — Она сказала, — смущённо добавляет он, вспоминая с теплотой чужие слова, — что её родной дом там, где любовь к вашему отцу когда-то в юности пронзила её сердце и расцвела в вашем саду. А ваш дом отныне здесь. — Любовь? — в растерянности повторяет Чимин, принимая подарок и прижимая к груди. Глаза его заблестели, а голос срывался. — Она никогда его не любила… — Возможно, так могло лишь казаться? — с горькой улыбкой предполагает Чонгук. — Любовь может идти рука об руку с другими чувствами, которые мы принимаем за ненависть. С обидой, болью или разрушенными мечтами. Но любовь от этого никуда не девается… Тэхён молча воззрился на него, медленно повернув голову. Что-то уж слишком мудрые измышления для простого гвардейца. Не первый раз уже он выдаёт что-то подобное… И не так уж он и прост, как кажется. Или как пытается казаться. — Она выглядела… счастливой? — смутное предположение закралось в душу, и скорее всего, окажется правдой. Чимин хотел убедиться. — Она выглядела счастливой, занимаясь подготовкой к свадьбе? — Пожалуй… — Чонгук, заметно помявшись, со вздохом тихо произносит: — Или, больше, смирившейся? Немного уставшей. Но точно не несчастной. Могло ли быть так, что… Если она любила, то могло ли быть так, что Чимин своим присутствием в их жизни подтачивал эту любовь? Могло ли быть так, что всю жизнь его мать так сетовала на отца только лишь потому, что Чимин стоял между ними? Потому, что всю свою заботу и любовь она посвящала ему? — Ступай, прочти её письмо. Не делай выводов раньше срока, — с сочувствием обращается Юнги к нему. — Главное, что ей ничего не угрожает, и мы убедились в этом. Потерянно закивав, Чимин собирался было и правда уйти, но задержался, чтобы дослушать. — Это правда, — подтвердил Чонгук. — После встречи с госпожой Пак стало ясно, что в открытую Гу Михван никаких угроз никогда им не высказывал. Но и о вашей свадьбе никому не сообщил, хотя сам о событии уведомлен, как и все придворные Ширры. Возможно, и господин Пак знал, но не счёл нужным сообщить… В любом случае, дела у него идут как нельзя лучше: король ему благоволит, во многом благодаря вашему содействию в заключении мира с Келью. Даровал повышение по службе. Старший сын женится на знатной девушке, на свадьбу даже приглашены многие вельможи и сослуживцы Пак Джисока. Никакая казнь за измену семье Пак точно не грозит. От Юнги не скрылось, какой злобой засверкали глаза Чимина и задрожали сжатые в кулаки руки. — Тогда зачем?.. — цедит он, дрожа от ярости. Зачем угрожал, зачем принуждал шпионить, зачем пытался его руками отравить короля? Чимин хотел произнести всё это, но гнев был столь силён, что он мог лишь вложить все свои невысказанные вопросы в одно лишь это зачем. — Потому что хочет трон Ширры себе. Юнги на секунду прикрыл глаза, позволяя этим словам осесть в голове. Сложить наконец в единое целое все те разрозненные донесения и сведения, все события, происходившие на протяжении этих месяцев перемирия между Ширрой и Келью. Плечи затряслись в беззвучном смехе, недобрая улыбка растянулась на губах. Шпионы, мятежники на границах, облава в лесу… Судя по всему, Чонгук его реакцию истолковал верно. Картинка наконец сложилась. — Оставь подробности, — предупреждающе вскидывает Юнги руку. — Я обсужу их с тобой наедине. — И чем скорее — тем лучше, — выразительно изогнув бровь, кивает Чонгук. Чимин перевёл взгляд с одного на другого, но настаивать посвятить и его в обсуждение не стал, хотя имел право знать. Юнги ему был премного благодарен. Он настаивал на этом и раньше, и дальше будет придерживаться того, чтобы держать Чимина в стороне от интриг для его же спокойствия. И глядя на то, как ярость его немного поутихла и он принялся баюкать ларчик, врученный ему Чонгуком, у самой груди, он надеялся, что подарок матери отвлечёт Чимина на какое-то время… Пока ему достаточно знать то, что Гу Михван оказался подлым лгуном и предателем. Но однажды ему всё равно нужно будет обо всём рассказать. Юнги лишь опустил ладонь и чуть сжал его колено, обращая внимание на себя, чтобы хоть немного утешить: — Ты поступил мудро, что не выдавал ему наших тайн в своих письмах. Теперь ты это видишь? Так или иначе, но ты сохранил верность не только мне, но и вашему королю. — Он больше не мой король… — бесцветным голосом поправляет его Чимин. — И всё же. Даже не смей думать о себе, будто он играл с тобой, а ты не смог распознать лжи. Я знаю, что ты будешь, но отдай должное самому себе: благодаря тебе Мун Гван, вероятно, сможет сохранить власть, и так или иначе, я намерен помочь ему в этом. Ради нашего общего блага. А Гу Михван получит по заслугам, будь уверен. К стыду своему, Чимин признавал, что слова эти зажгли в его сердце мстительный огонёк надежды. Надежды на то, что король сдержит обещание, и что человек, решивший пойти на такую низость и столько времени использовавший его в своих грязных целях, будет наказан. Нет, он не желал ему смерти… Но точно желал, чтобы Гу Михван тысячу раз пожалел, что затеял эту игру и втянул Чимина в неё. Грусть в небесных глазах Чимина медленно смешивалась со смирением и принятием, и он в конце концов кивнул, переплетя с Юнги пальцы. — Я верю. Несмело кашлянув, Тэхён подал голос впервые за весь вечер. — Ваше Величество, дозволите сказать? — сперва спрашивает он, памятуя о гневе короля в тот сумбурный вечер перед поездкой. И получив разрешающий кивок с кривой усмешкой, продолжил: — Госпожа Пак просила передать письмо и вам, Ваше Величество. — Мне? — под изумлённым взглядом всех присутствующих (включая Чонгука, который, видимо, тоже не знал) слуга передал Юнги такой же свёрток, какой был передан Чимину. — И дар от неё. На вашу свадьбу. Если позволите, — отрывисто поясняет он. — Это у нас такая традиция. Вслед за письмом, Тэхён, немного боязливо косясь на Чимина, протягивает шёлковый мешочек. Юнги из него вываливает себе на ладонь круглый огранённый кабошон — розовый кварц, с лёгкостью определяет он, повертев камень в свете горящей на стене лампы. — И что это значит? — с долей недоумения, но всё же с теплотой спрашивает его Юнги, однако отвечает за своего слугу Чимин, причём с заметно зардевшимся лицом. — Так матери выражают своё одобрение альфе и благословляют его. Розовый кварц — как символ истинной любви, а круг — бесконечность и единство. Это амулет. Он отводит сглаз и злые помыслы, и оберегает носящего его альфу от… Чимин умолкает, смутившись ещё сильнее. — От чего? — Юнги не скрывает игривый интерес в голосе. Чимин нервно поправляет волосы и отвечает нехотя, почти неслышно: — От соблазнов и искушений. Сдерживая ухмылку изо всех сил, Юнги натягивает серьёзное выражение и кивает, сжав камень в руке. — Что ж, сделаю ему оправу и буду носить как медальон. Чтобы защищал от всяких соблазнов и искушений. Кто знает… Чимин остро зыркнул на него, собираясь что-то сказать, но потом передумал. Изящным жестом убрав волосы за плечи и приосанившись, он кротко опустил глаза и бросил, как бы невзначай: — Жаль, что омег такими амулетами не одаривают. О, это вызов? Прямо откровенная провокация, на которую Юнги (и Чимин это прекрасно понимал) ему не сможет ответить, как того бы хотел — не сможет собственнически схватить за талию и впиться в губы, объяснив раз и навсегда, что это сами омеги — искушение, и уж явно в подобной защите не нуждаются. Но взглядом дал понять, что они к этому ещё вернутся. — Есть ещё что-то, что мы можем обсудить сейчас? — медленно переведя взгляд от Чимина к брату, спрашивает он, на что Чонгук мотает головой. — Если на этом всё, то не будем терять время. Чимин, подождёшь меня в спальне? Я долго не задержусь. С показной покорностью, — но грациозно так, что Юнги чуть не выронил кубок, засмотревшись, — Чимин встал с подушек, оправил свой халат, тщательно и медленно, красуясь перед Юнги на грани приличий, и отправился в спальню вместе с семенящим за ним слугой, о чём-то с ним шушукаясь по пути. Ходячий соблазн, честное слово… А не сработает ли амулет в обратную сторону, защищая его от Чимина? Любопытно, хоть Юнги и не верит в такие сказки про силу камней. Он хмыкнул им вслед и притворил двери обеденной залы, чтобы скрыть дальнейшие разговоры ото всех возможных глаз и ушей, и Чонгук, едва они остались наедине, сразу сдулся. Это натолкнуло на мысль, что при Чимине он хотел казаться лучше, чем оно было на самом деле. Юнги насмешливо фыркнул. — Я не сказал Тэхёну, и при Чимине не стал, чтобы не тревожить лишний раз, — заговаривает брат, понизив голос, когда Юнги вернулся на подушки и пригубил вина. Разговор предстоял трудный. — И правильно сделал. — Но я понятия не имею, как это вообще можно будет скрыть. — Что — это? О чём речь? — Всё это время, — объясняет он, удручённо простонав, — все эти письма Гу Михван посылал, преследуя лишь одну цель. Свою цель. И я пришёл к таким выводам после встречи с одним из наших разведчиков на обратном пути. Мы уехали из деревни Чимина без его матери, потому что она отказалась ехать, но Боже, если бы она согласилась, и если бы мы её увезли… Чонгук ссутулился и растёр ладонью хмурый лоб. Выражение его лица не внушало ничего хорошего, и то, что он так долго не высказывал суть, Юнги начинало уже раздражать. — Гу Михван подсиживает короля, — выдаёт он наконец. — Втёрся в доверие, а теперь пытается то ли устроить переворот, то ли убить его, натравив тебя на Ширру, чёткость его плана пока не ясна. Но мы верно поступили, что не стали увозить мать Чимина насильно. — Почему? — не выдержал Юнги. — Тайный отряд наёмников из Ширры собирается атаковать дворец прямо во время свадебного пира. Якобы по приказу Мун Гвана. А причина — месть за похищение ширрийского подданного из знати. — Но мы никого не похищали, — недоумевает Юнги. — Но собирались ведь? Собирались. Юнги сжал челюсти, ярость охватила его так внезапно и быстро, что пришлось сжать в кулаки трясущиеся от гнева руки. И правда, собирались. Собирались пойти на поводу у этой крысы! От грохота кулака по столу тревожно звякнули приборы и чуть не опрокинулся кубок. — Наёмникам, посланным устроить здесь резню, не сообщают подробностей. Но… — Чонгук яростно рычит: — Будь я проклят, если Гу Михван не просчитал это наперёд и решил, что мы точно приедем за семьёй Чимина! Так или иначе, Гу Михван своего добьётся. Не король Мун Гван, а он хочет войны. И ведь получит её! — Не получит, — и это уже дело принципа. — Кто он вообще такой, чтобы играть со мной в свои игры?! Этот пёс начинает надоедать мне… Но Чонгук прав, оставить нападение без ответа — это вызовет по меньшей мере недоумение со стороны соседних королевств, если не сомнения в силе Кели. Неужто Гу Михван поставил ему шах и мат?.. Укради они мать Чимина, нападение ширрийцев снискало бы оправдание и даже показалось бы смелым и отчаянным шагом. И соседние короли незамедлительно присоединились бы к войне в поддержку Ширры — давно уже зуб точат и ищут пути, чтобы отхватить Кель в собственные лапы. Тот же Равиан. Но они никого не украли. Значит, нападение прямо во время пира Юнги должен будет посчитать провокацией со стороны Ширры, и пойти войной, наплевав на все мирные договорённости, таким образом выставив себя ненадёжным союзником и дав повод тому же Равиану встать на сторону Ширры. Кель окажется в меньшинстве, и есть риск проиграть войну. А если свадьбу хотят выставить ловушкой? Редко когда выпадает случай собрать в одном месте так много знатных гостей, иные короли-союзники обещали прислать своих послов, а король Равиан и вовсе явился лично (и прибытие его теперь приобрело иные краски…). Если кого-то ранят или убьют, то выставят виноватым именно Юнги. И слухи о его кровожадности в этом только помогут. С какого угла ни глянь, всё одно! — Войны он не получит… — рассеянно повторяет Юнги, больше даже убеждая в этом себя. Кварц в его ладони нагрелся так, что казался уже горячим, как будто сам источал тепло. Если бы только злость и желание немедля прихлопнуть Гу Михвана не мешали мыслить стратегически… Ещё и времени так мало. Должен найтись какой-то выход, не может такого быть, чтобы план какого-то жалкого советника из такой же жалкой Ширры оказался настолько запутанным и безвыходным! — Ты сказал, наёмники. — Юнги цепляет за хвост дельную мысль. — Принадлежат лично Гу Михвану. Как у первого советника и главы своего клана у него есть полномочия владеть собственной наёмной армией. — То есть король Мун Гван о готовящемся нападении не знает. — Нет. А если и знает, то в случае чего сделает вид, что не знал, — подтверждает Чонгук. — Прекрасно. Пусть и дальше не знает. Или делает вид, неважно… Главное, чтобы и никто из наших дорогих гостей об этом не узнал. Чонгук недоумённо щурится, а Юнги скалится, покручивая в пальцах кругляшку из кварца, и напевно бормочет хвалебную песнь чествования: — Ни капли крови не прольётся в Светлый день, коль Короля на то святая будет воля…

***