Роза Проклятого короля

***

Широкое поле пестрит красками лета. Неподалёку мирно пасутся лошади, которых Чимин подзывает, чтобы накормить прихваченной из сада падалицей. Влажная свежесть ветерка приносит воспоминание, что совсем рядом с этим местом есть озеро. Да, то самое озеро, куда он тайком сбегал от учителей! Чимин бежит к нему, раскинув руки с клокочущей в груди свободой… А оказывается в своей комнате в родительском доме. Она залита золотистой дымкой, и пение птиц в саду ласкает слух. Здесь всегда пахнет одинаково и знакомо — нагретым деревом, цветущими за окном розами и солнцем. Матушка тоже здесь. Она заплетает ему волосы в косы и напевает что-то, слов не разобрать. Чимин сидит перед зеркалом, а она изредка поглядывает на него в отражение, и каждый взгляд силится приободрить улыбкой, но от этого становилось лишь тоскливее. Руки её нервно вздрагивали, как и уголки губ. Чимин вновь встречается с её взглядом и посылает грустную улыбку. Но ответной не находит: лицо матери прямо на глазах размывается, меняется и становится чужим. Это уже другая женщина. Она возвышается за его спиной в белом, богато расшитом платье, взирает со статью и властью, от которой хочется пасть на колени. Но Чимин не делает ни малейшего движения. — Письмо… Её бледная рука с тонкими пальцами ложится на его плечо, крепко, больно впившись в него. — Найди, — шелестит её голос, как будто ей стоило неимоверных усилий произнести это. — Отдай сыну… Она выглядит совсем иначе, но эти руки… Чимин не помнит ни глаз, ни черт её лица, всё, что он видел — это седые волосы, собранные в пучок, и серый балахон, как у слуг. Узнать в этой статной черноволосой женщине ту, что незримо играла для них с королём каждый вечер, ту, что притворялась простой музыкантшей, он не смог бы никогда. Если бы не её руки. — Королева Мин Мира, — уверенно заявляет он. Она медленно кивает, а на тонких губах мелькает тень снисходительной улыбки. — Письмо, шкатулка… — зашептала она снова. — Шкатулка… Отдай сыну. Он должен знать. Она исчезла, и комната тоже. В одно мгновение всё вокруг затопило непроглядной тьмой, колючий холод сковал нутро, и страх обуял так сильно, что Чимин закричал. Он падал, падал в эту темноту!.. — Тише, тише! Кто-то схватил его за руки, Чимин вскрикнул в отчаянной попытке вырваться. Перед глазами всё ещё стояла темнота, но уже не беспросветная: очерченные тусклым светом, перед ним явились чужие плечи, белые волосы, лицо с испуганными глазами. — Это лишь сон, дурной сон… — Сон, — вторит Чимин как в бреду, схватившись за рубашку на груди, как будто мог сжать собственное сердце. — Кошмар… — Да, всего лишь кошмар, — приговаривает король, огладив его по мокрым щекам, и с поцелуем во взмокший лоб шепчет: — Я с тобой, любовь моя, всё хорошо… Я рядом с тобой. Чимин ещё долго не мог вдохнуть полной грудью. Отголоски шёпота из сна мерещились ему в каждом шорохе, в чужом дыхании, в тихом треске свечи перед зеркалом. Но когда ум наконец обрёл ясность, он отчаянно прильнул в объятия своего короля. Тело дрожало как осиновый лист, хотя он толком и не разбирал, чего же так испугался? Темноты? Этой женщины? Её слов или впивающейся в его плечо хватки, словно до сих пор осязаемой? Окутанный знакомым теплом и ласковыми речами, он силился не заплакать и крепко жмурился, раз за разом повторяя про себя, что этот морок исчез, растворился в ночи. Король нежно шептал ему на ухо, целовал в волосы, притянув к себе на грудь, и дрожь прошла. Чимин обнял его в ответ, крепко сцепив за его спиной руки, и благодарно поцеловал в обнажившееся плечо. — Что тебе приснилось? — тихо спрашивает король, склонив голову, чтобы поймать его влажный взгляд. — Ты так закричал… — Ничего такого, — мотнул он головой. — Мне снился дом, а потом всё погрузилось во тьму… И я испугался этой тьмы. — Ты бормотал что-то про письмо. — Разве?.. Если бы произнесённое той женщиной было ясно, как день… Но она выдала лишь какую-то загадку, которую Чимину не хотелось пока озвучивать. Был ли король слишком уставшим или попросту перестал рассчитывать на внятные ответы, но он не стал больше ни о чём расспрашивать. Лишь вздохнул, мазнув губами по его щеке. Вскоре дыхание его выровнялось, он крепко уснул. Тогда Чимин извернулся в объятиях, прижался спиной к его груди и, изо всех сил прогоняя скверные мысли, тоже попытался заснуть. Но ничего не получалось. В подсвечнике ещё горела свеча, король зачем-то зажёг её в ночи и позабыл затушить, и в невольном бдении Чимин наблюдал, как медленно она умирала, отдавая комнате призрачное тепло своего света. В конце концов, от неё остался лишь огарок, растёкшийся воск и змейка сизого дыма. В объятой предрассветным сумраком спальне стало зябко, балдахин не был задёрнут, и прохлада прокралась в постель, ещё больше отгоняя сон. Прошло немало времени, прежде чем объятия наконец согрели и успокоили его. Он уткнулся в чужую руку под своей головой, чтобы свет не мешал, и закрыл глаза.

***

Внутренний голос подсказывал, что завтрак они давно проспали, но насколько же трудно было заставить себя покинуть мягкость шёлковой постели ради очередного дня, полного тягот… Впрочем, Чимин себя за леность не корил — вчерашний вечер попросту вытряс из него последние остатки сил, которые и так день за днём подтачивались бессонницей и тревогами. Голова гудела, веки будто свинцом налились, и приснившийся под утро кошмар скрёбся на душе неприятным предчувствием… Да и король никуда, вроде, не торопился. Не встал, как водится, спозаранку, а решил дать себе заслуженный отдых с дороги и мирно спал. Рассудив, что его самого сон точно оставил, Чимин перевернулся и решил позволить себе понаблюдать за ним, затаив дыхание. Его белые, как молоко, волосы в беспорядке распростёрлись по подушке нимбом вокруг головы. Скулы тронул сонный румянец, изящный изгиб губ так и манил прикоснуться… Снова воспалился шрам, хотя вчера вечером он не был таким грубым. С мрачной догадкой Чимин глянул на трельяж: там рядом лежал нож и платок с кровавыми пятнами. Для этого король, по всей видимости, и зажигал в ночи свечу. Вот ведь и правда, проклятие. Вечное напоминание о жертве за власть, от которого король уже и сам боялся избавиться. Но ведь когда-то его кожа была чиста от этого уродства… Каково это — каждый день глядеть в зеркало на своё лицо, осознавая, что оно будет таким всегда? Король во всём ведь был так красив: властность словно исходила из всего его существа, в каждом движении прослеживалась сила и стать, и черты лица утончённые, достойные руки искусного скульптора или художника! А этот шрам — жертва, которую он до сих пор приносит, только чтобы утолить голод народа, жадного до слухов и страшных историй. Скорее неосознанно, чем намеренно, Чимин несмело коснулся рубца кончиком пальца. Кожа там горячая, грубая, с коркой запекшейся крови. Он быстро отдёрнул руку, с досадой поджав губы. Так больно смотреть… Кажется, король говорил что-то о том, что его руки исцеляют? Самое время это проверить. Он легонько провёл пальцем в искреннем желании смазать эту бугристую полосу, как налипшую грязь. Подождал мгновение, и ещё немного… И когда ничего так и не произошло, тихонько вздохнул. Попробовал ещё раз. Нет, ничего не вышло. — Спи, Чимин… Король приоткрывает глаза и едва ворочая языком бурчит что-то ещё, и снова затихает. Грустная улыбка трогает губы, Чимин ведь знает, что уже бесполезно пытаться вернуть сон — смурные думы отогнали любые его остатки, да и время позднее. Но, примяв подушку и уложив ладонь под щёку, он покорно закрыл глаза. Его семьи, вероятно, уже даже нет в живых. А попытка их спасти скорее всего не то, что не увенчается успехом, а может даже навредить и так хлипким отношениям между королевствами. За сомкнутыми веками, одна хуже другой, вспыхивали страшные картины — ареста, пыток, казни. Если бы он только мог вернуться в прошлое… Если бы мог всё исправить… Король цыкнул, раздражение заставило его зажмуриться и уткнуться в подушку. — Ты слишком много думаешь, перестань… Спи, ради всего святого. Но не прошло и минуты, как он сам от досады застонал и яростно растёр ладонями глаза, после чего ещё долго и молчаливо пялился в потолок. — Я надеялся, что ты проспишь до обеда, — вздыхает он спустя целую вечность. — Мы оба. — Не могу… — прошептал Чимин, — всё время думаю о семье. Не могу глаз сомкнуть, зная, что они там… Юнги ответил удручённым вздохом. Как бы ни хотелось утешить, но кормить Чимина глупыми надеждами — хуже, чем молчание. Семью не выбирают. Кровь не вода. Всё это — именно о таких семьях, как у него, где самые родные люди сначала вредят друг другу, относятся как к чужим, а потом кричат о помощи и взывают к совести. Хотя, в общем-то, никто из них о помощи даже и не просил… Но самое скверное: если они умрут, винить Чимин будет себя. Несмотря на всю боль, что причинил ему отец, несмотря на пренебрежение братьев, он будет винить себя. Всю оставшуюся жизнь. А уж если потеряет и свою мать… Юнги урвал пару часов сна сразу, как Чимин пришёл после ссоры, а потом пришлось будить его от кошмара. После этого ум его не мог найти покоя, пока не обдумал все возможности для спасения семьи Пак. И надо бы обсудить с Чимином плоды этих полуночных раздумий. Но начать следовало с кое-чего поважнее. — Чимин. Юнги взбил подушку и улёгся на бок, лицом к лицу, чтобы поймать его бесцветный, полный тоски взгляд. — Я был так груб с тобой вчера… — с сожалением произносит он, взяв за руку и оставив на пальцах Чимина полный самых искренних извинений поцелуй. — Прости меня. Мне нет оправданий, но обещаю, что подобное больше не повторится. — Есть… Чимин обхватил его руку своими и чуть сжал. Ладонь у короля была такая горячая, а кожа истерзанная морозом. Так и тянуло умаслить её, смягчить, залечить разбитые в кровь костяшки и стёртые мозоли. Руки настоящего воина. — Оправдания есть, — договорил он. — Вы мчались во дворец наперекор всему, чтобы встретиться со мной, чтобы исполнить обещание… А я всё испортил. Это мне нет оправданий. И это я должен просить у вас прощения. Я такой глупый, что не доверился сразу! Что на вашу доброту и любовь отвечал ложью, мне давно следовало… — Разве ты врал о том, что любишь меня? Или ты выходишь за меня, потому что тебя заставили? Юнги мелко усмехнулся и приподнялся на локте, чтобы заглянуть в его лицо. Столько боли, столько сожалений… Он заправил ему за ухо непослушную прядку и коснулся щеки, бледной и прохладной. — Не наговаривай на себя, Чимин. Я могу защитить тебя от кого угодно, но только не от тебя самого. Но если ты правда хочешь это услышать… — Юнги тянет его всего к себе ближе, чтобы у самых губ прошептать: — Я тебя прощаю. Я не злюсь. И не перестал тебе доверять или меньше любить тебя. Кажется, Чимину так нужно было это услышать. С его лица сошло наконец виноватое выражение, даже глаза заблестели, и губ коснулась облегчённая маленькая улыбка. Юнги коснулся её кончиком пальца и не смог сдержать собственной. — А на будущее давай договоримся: что бы ни случилось — ты сразу рассказываешь об этом мне. Как бы тебя ни запугивали, чем бы ни угрожали — ты идёшь и всё рассказываешь мне. Ты не предпринимаешь ничего сам, — Юнги тычет пальцем в хмурую складочку, которая появляется на лбу всегда, когда Чимин напряжённо о чём-то думает. — Не ломаешь свою чудную головку над решением проблемы, и не бежишь советоваться с другими. Ты рассказываешь мне. А я слушаю, вникаю и решаю. — Но я… — Боже упаси, если нечто подобное когда-нибудь повторится, и ты снова всё скроешь. Клянусь, я увезу тебя на необитаемый остров, и до конца дней своих мы не пересечёмся ни с одним живым человеком. Чимин глядел на него сначала ошеломлённо, даже испуганно, но потом фыркнул с озорным огоньком в глазах. — Не думал, что вы можете быть таким ворчливым. — Открою тебе страшную тайну. Возможно, после этого ты даже передумаешь выходить за меня? — шепчет Юнги с наигранной таинственностью. — По утрам я ужасно ворчлив. Я ненавижу весь мир. Я ненавижу всё королевство, этот дворец, слуг, всех до единого придворных и свою собственную жизнь. А ещё, любовь моя, я так и не услышал от тебя ответ. Обещай мне. — Обещаю, — Чимин закивал, прикрыв глаза и прильнув к его груди. — Конечно, обещаю. Никаких больше тайн. Юнги запечатывает это обещание поцелуем и с огромным облегчением откидывается обратно на подушку, заложив руки под головой. Никаких больше тайн. Он так давно об этом мечтал… — Ты не глупый, — говорит он вдруг, заставляя теперь уже Чимина приподняться и взглянуть на него. — Ты не глупый, Чимин. Ты просто запутался и ошибся в суждениях, это другое… И этому тоже есть оправдания. Ты знал меня недостаточно хорошо, чтобы довериться с самого начала всей этой истории с письмами и предотвратить последствия. А после уже боялся рассказать, и я тебя не сужу… На моих руках достаточно крови, чтобы ставить под сомнение все мои признания в любви хоть до конца жизни. Чимин замотал головой, собираясь возразить, но Юнги не дал ему слова, опередив: — И это обещание я взял с тебя не потому, что ты глупый или слабый, пойми. Вспомни, кто я такой? Король всего этого проклятого королевства. Как думаешь, судьба могла бы одарить меня глупым и слабым омегой, шутки ради? Ты один из сильнейших потомков Кахири, хотя даже не знаешь всей своей силы… И ты уже умнее меня, раз мог так долго скрывать от меня правду. Подозрительности мне не занимать, и я давно почуял неладное, но мог лишь гадать, о чём же ты молчишь. И ты оправдал худшие мои ожидания. Не в укор тебе. Я правда восхищён. — Мне приказали убить вас, и я мог это сделать, правда, мог! И иногда я так злился, что вы так легко пустили меня в свою жизнь! — сокрушается Чимин. — Я не шутил, когда сказал, что по утрам ненавижу весь мир, и я ценю твои старания сделать это утро ещё более невыносимым, но тебе не удастся заставить меня тебя ненавидеть. — Как жаль, вот уж где я приложил все усилия, а что толку? Что вы за человек такой непонятный? Чимин шутливо ткнул его в плечо, и Юнги тихо засмеялся и наклонился к нему, чтобы шепнуть: — Твой избранный альфа, уж какой есть… И сладко поцеловать, увлекая ближе и заставив его почти лечь на себя. Тяжесть его головы на собственной груди дарила такое успокоение, и шёлк волос под пальцами был так приятен… Чимин одним своим присутствием делал это утро самым лучшим из прошлых и будущих. И так будет всегда. Простая истина: солнце встаёт, знаменуя день, и луна восходит, знаменуя ночь. И если Чимин рядом, это лучший день и лучшая ночь. — Ты нужен мне… Ты так нужен мне, Чимин. Потому и это обещание… В моих руках власть и сила, но в твоих — я сам. И кто кого должен больше беречь, подумай? — Я — вас?.. — Чимин рассеянно выводил пальцем по его груди одному ему ведомые узоры. — Нет. Я — тебя. Юнги поймал его руку и притянул к своей щеке, которую Чимин сразу невесомо сжал. — Ты — моё убежище. Твоя доброта смягчает мой нрав, и твоя любовь делает меня счастливейшим из людей. За тебя я положу мир к ногам и отдам собственную жизнь, и лишь к тебе я могу прийти за лаской и утешением. Так взвали на меня свои ноши. Отдай мне все свои невзгоды, — надрывно шепчет Юнги у его губ. — Мои плечи сильнее. Я хочу, чтобы ты жил так долго, как только возможно, хочу уберечь тебя от всего, потому что, знаешь… однажды… — Юнги запинается, стиснув зубы от мучительной боли, пронзивший его сердце только лишь при мысли об этом: — Если однажды этот мир заберёт тебя у меня… Тогда и мои дни будут сочтены. — Не говорите так. Уберечь от всего невозможно. Чимин оставляет эту фразу повиснуть между ними разрушительной правдой. Юнги это знает. А ещё знает, что Чимин никогда на такое не согласится, но всё равно говорит: — Я всё ещё могу увезти тебя на необитаемый остров. Признаюсь, я слишком часто об этом думаю. Чимин грустно усмехнулся, хотя и с ноткой укора, как будто услышал сущую глупость. — Там могут быть туземцы-людоеды. — Необитаемый остров. Там не будет людей. — Ядовитые змеи. Хищники. Насекомые. Землетрясение или цунами могут однажды просто смыть этот остров с лица земли. Или кокос упадёт мне на голову и разобьёт. — Ты прав, сдаюсь, — стонет Юнги. — Я не смогу уберечь тебя от всего на свете. Но я хотя бы попытаюсь? Так долго, сколько смогу. Ты только не мешай мне, ладно? И наконец Чимин, удовлетворённый своей маленькой победой в этой перепалке, больше не спорил. Он поцеловал его в шею и вновь запорхал кончиками пальцев по груди, выдыхая: — Ладно… Они лежали так какое-то время. Проходили, может, часы или всего лишь минуты, но это было не столь важно, когда между ними больше не было секретов, когда Чимин мог рассчитывать на его защиту, а Юнги — на его всецелое доверие, и они просто знали об этом. Мир подождёт, потому что такие моменты неповторимы в своей простоте и тихом счастье… И всё же мир больше не мог ждать, когда у Юнги, судя по звуку, в животе вдруг проснулся настоящий голодный дракон и заворчал так громко, что Чимин чуть не вздрогнул. — Мне попросить накрыть на стол? — смешливо предлагает он. — Лежи, — отмахивается Юнги, — я сам распоряжусь. Момент пусть и разрушен, но он всё равно был одним из тех, что Юнги будет вспоминать в дни, когда Чимина не будет рядом. А пока что он раздвинул гардины, впуская яркий дневной свет в спальню, поцеловал Чимина в лоб и, уходя, завязал халат, в котором так и проспал всю ночь. Точнее, не проспал. Эту ночь он провёл куда более плодотворно. Но об этом они с Чимином поговорят позже. В конце концов, он и правда настолько голоден, что готов прямо сейчас пойти и съесть что-нибудь, что осталось со вчерашнего ужина. Даже если эта еда будет холодна, как лёд, и тверда, как камень.

***

— Я долго думал, как нам быть с твоей семьей, и… После завтрака (или, пожалуй, уже обеда) Юнги наконец решился заговорить об этом. Крепкий чай помог взбодриться, а горячий мясной пирог придал сил. Чимин тоже наконец-то хорошо поел, и впервые не смотрел на еду как на врага. Теперь они были готовы обсудить планы и вместе принять решение. Вместе. Юнги так нравилось это слово. — Можно решить всё сейчас, — продолжает он, пока Чимин наливал им ещё порцию горячего чая с мёдом. — Или выждать время и сделать нечто более… правильное. Чайничек в руках Чимина тревожно звякнул. — Что именно? — Тебе не понравится… Юнги до последнего оттягивал этот момент, но даже теперь не решался озвучить. Вчера, под влиянием ярости и жажды крови, он готов был сорваться в Ширру немедля и похитить его семью, лишь бы страдания Чимина наконец прекратились. Но сон, пусть и недолгий, дал ясность мысли. И простой, казалось бы, план похищения на самом деле был полон подводных камней. Чимин буравил его напряжённым взглядом достаточно долго, чтобы Юнги, отведя глаза, наконец признался. — Просто то, что в моём понимании правильно, ты снова посчитаешь верхом жестокости и тирании… На лице отразилась догадка. Грудь Чимина вздымалась от глубоких вдохов. И вместе с набегающими слезами во взгляде вспыхнуло… разочарование. Юнги знал, что так будет. — Я не хочу войны с Ширрой. Больше не хочу. Но Мун Гван не оставляет мне выбора, пойми же! — отчаянно пытался он убедить. — Он не перестаёт засылать к нам шпионов и подстрекателей, из-за них разгораются мятежи. А я пока не настолько силён, чтобы подавить их, и не могу разорваться, чтобы успевать везде и сразу. Он подтачивает мою власть, как самый настоящий короед, и не долог час — мой трон рухнет. И мы вместе с ним. Я вынужден… Молчание в ответ таило в себе намного больше слов, чем Чимин мог бы озвучить. И Юнги прекрасно понимал их все. Когда-то он хотел завоевать Ширру, но в силу обстоятельств выбрал мир. А сейчас был бы и рад миру, но обстоятельства вновь диктовали по-своему, на этот раз уже в пользу войны. Как иронично, бывает, складывается жизнь. — А что значит — решить сейчас? — бесцветным голосом спрашивает Чимин после долгого затишья. — Похитить твою семью. — И всё? С какой простотой он думал об этом. И всё? Если бы!.. — Ты даже не представляешь, насколько это рискованно, — горько усмехается Юнги. — Для твоей семьи, для моих людей тоже. Если мне не изменяет память, твой отец — главный министр в палате чинов. Выходит, всей твоей семье после похищения путь обратно в Ширру будет заказан, а если их поймают до пересечения границы с Келью — объявят изменниками. А у изменников один приговор — смерть. И благо, если казнят без допроса. Ресницы Чимина затрепетали, пальцы нервно сжали халат на груди. Но Юнги продолжил, отставляя пока в сторону все свои утешения и сочувствие. — Самое опасное — это их путь сюда. Я не смогу доверить эту миссию никому, кроме Чонгука и, может, пары самых преданных мне воинов, но если троим всадникам незаметно проехать в обход таможенных застав ещё не так уж трудно, то на обратном пути их будет восемь. Риск. Им всем нужно будет где-то менять лошадей, есть и останавливаться на ночлег. Риск. И даже если всё пройдёт гладко, всех свидетелей удастся подкупить и в пути никто из твоих родных не сляжет с хворью от тяжёлой дороги, — по приезде всю оставшуюся жизнь им скорее всего придётся скрываться в какой-нибудь отдалённой деревне. Причём так, чтобы ни у кого из местных даже и мысли не возникло, что они чужаки. Риск. Чимин слушал его, и всё ниже и ниже клонил голову. Уменьшался под гнётом жестоких слов. — Они больше не смогут вернуться в Ширру, — переведя дух, подытожил Юнги. — Никогда. Твоя семья будет обречена всю жизнь жить как простолюдины. В бедности я их не оставлю, но излишеств, в каких они живут сейчас, больше не будет. — Но они хотя бы будут живы… — с упрёком шепнул Чимин. — А ты уверен, что твоему отцу будет по нраву такая жизнь? Сидя на подушках и сложив на коленях руки, Чимин нервно сжимал и разжимал пальцы, как будто пытался ухватить что-то. Губы закушены, и взволнованно сведены тёмные брови. Он изо всех сил сдерживал слёзы, и Юнги мог лишь гадать, каких усилий ему это стоило. — Что же нам тогда делать?.. — спрашивает он надломлено. У Юнги, к сожалению, ответы для него были неутешительными. И как назло, всё это свалилось прямо перед свадьбой. Перед днём, который должен был стать счастливейшим в жизни Чимина, который он должен с радостью предвкушать, а не томиться в страхе за своих никчёмных родичей. — Я не ищу повода и не хочу омрачать скорой войной нашу свадьбу, я рассчитывал отложить любые мысли о ней не меньше, чем на год. Но так будет лучше… Юнги подсел к нему и осторожно взял за руки. Чимин поднял на него влажные глаза и прерывисто всхлипнул. Как же растрепалась его душа, что он всегда теперь был на грани слёз?.. — Я бы отошёл ото всех своих правил, — вкрадчиво заверяет он. — Никаких сожжённых городов, никакой жестокости… Я дам им шанс сдаться добровольно. Но если не захотят, то могу поклясться тебе: мои воины будут биться только с равными себе. Никого из мирных не тронут. Твоя семья сохранит свой дом, может, даже и статус. Это будет быстро, без лишних жертв. — Но они всё равно будут, — вздыхает Чимин, качнув головой. — Война — это разрушение. И какой бы быстрой ни была, ей не может быть оправданий. Погибнет много людей, и ради чего? Юнги легонько касается его лица и стирает одинокую слезу со щеки. — Всё так, любовь моя. Но люди умирают и будут умирать. И даже если твоя семья будет здесь — этой войне суждено случиться, рано или поздно. Всё к тому идёт. Я лишь пытаюсь заранее оправдаться в твоих глазах, в которые ещё хочу глядеть всю оставшуюся жизнь и не видеть в них себя чудовищем без сердца и души. Пушистые ресницы вздрогнули, когда Чимин прикрыл веки и приластился к его руке в поисках утешения. — А если… — осторожно заговаривает он, но сразу же осекается. — Нет, это неправильно… — Если похитить только твою мать, ты это хотел сказать? Но Чимин боялся даже подать виду, что допустил такую мысль, чем заставил Юнги беззлобно усмехнуться. — Знаешь, пока ты молчишь, всё можно прочесть по твоему лицу. А на нём сейчас такая скорбь, как будто своих братьев и отца ты уже схоронил. Чимин прижимает ладони и яростно трёт глаза, и спустя минуты мучительных раздумий, в конце концов, глядит на него сквозь пальцы: — Это неправильно. Если им можно помочь, то надо попытаться… Я не хочу осуждать их на смерть. — Судья им не ты, а Мун Гван. И если начистоту, то в беде, постигнувшей твою семью, виноват лишь твой отец. Зная, что ты заполучил моё доверие и покровительство, почему он сам не попросил тебя о помощи, когда ситуация накалилась? Значит, не так уж он и нуждается в спасении? Эти слова заставляли Чимина метаться, и наблюдать за этим было просто невыносимо. — Я не принуждаю тебя выбирать, кого спасти, — с тяжким вздохом поясняет Юнги. — Больше всего на свете я не хочу ставить тебя перед таким выбором… Но рассуди здраво: твой отец слишком тщеславен и вряд ли согласится оставить всё, чего так долго добивался, в прошлом и променять это на скрытную жизнь здесь. В бою главное напасть первым и застать противника врасплох. В войне то же самое. Что, если мы спасём их, а он свяжется с Мун Гваном и выставит это как насильное похищение, лишь бы выстелиться перед ним? Даст ему повод напасть на Кель первым, в обмен на будущее повышение по службе? Ты готов поручиться за его честность? — Нет… — испуганно шепнул Чимин. — Он предал тебя. И братья предали. Думаешь, в этот раз что-то изменится? — Но ведь и я не был верен вам, — хмурится он. — Тебя заставляли. Их — нет. Знаешь, почему я так легко тебя простил? Потому что люблю, но ещё… — Юнги прихватил его за подбородок и заставил на себя взглянуть: — У тебя чистое сердце. Нет коварства, нет лживости. Ты никогда не пойдёшь на предательство ради собственной выгоды. Ты наивен, доверчив, ты не умеешь скрывать свои чувства, не умеешь врать, не умеешь льстить, ты капризный и обидчивый, как ребёнок, но именно это я и люблю в тебе. Открытость. Доброту. Веру в лучшее в людях. — Не так уж я и верю в людей… — смутился Чимин. — Правда? Почему же тогда Квон до сих пор жив, скажи на милость? Не ты ли так рьяно вчера убеждал меня в том, что он арестовал тебя только из благих побуждений? А ведь мы с тобой оба знаем, какого он сам о тебе мнения. Чимин обидчиво засопел, но Юнги продолжал удерживать его лицо, не давая отвести взгляд. — Я готов рискнуть и приму любое твоё решение, скажешь увезти всю семью — и через неделю они будут здесь. Но будет ли этот риск оправдан? Нет. И Чимин это, пусть и с сожалением, но понимал. Однако понимать — не значит принять. На это нужно гораздо больше времени… Юнги отпустил его, дал отстраниться и спрятаться вновь за ладонями. Он выглядел так, как будто хотел бы исчезнуть из этого мира, ото всех этих страшных событий и тяжёлых решений, но не мог. И это как ножом по сердцу. — А что насчёт моей матери? — нерешительно спрашивает Чимин. — Это возможно — увезти хотя бы её? Если грянет война, она… Я буду здесь, а она — там, и я… Тут уже Юнги было, чем утешить его. — Увезти её можно, причём с гораздо меньшими рисками. Да и пропажу одного человека в разы легче прикрыть, чем пятерых сразу. — Как. Я хочу знать, как это будет, — настойчиво требует Чимин. — Её просто подловят где-нибудь на рынке, посадят на лошадь и увезут? Или похитят из дома? Она же умрёт со страху… — Ты мог бы передать ей записку, — предлагает Юнги, — или какую-нибудь свою вещицу, чтобы она точно узнала, что это от тебя. Чтобы доверилась. Добровольное похищение уж точно лучше насильного, и ты молодец, что подумал об этом. Это нам будет только на руку. — А что после этого? — Замести следы. Можно обставить всё так, будто она решила уйти из жизни, оставить прощальное письмо. И пока её тело будут искать у берегов рек, она будет уже здесь, с тобой. Может, даже получится поселить её прямо во дворце или где-нибудь неподалёку… Одной ей скрываться не составит особого труда. При любом раскладе, даже с учётом непредвиденных обстоятельств или задержек, она будет у нас как раз… к свадьбе? Около трёх дней туда, и столько же обратно. День-два там, — быстро подсчитал Юнги. — Если выехать сегодня… — И вы не боитесь, — грустно усмехается Чимин, перебив его, — что она, как и отец, попытается предать вас в угоду королю Мун Гвану? Вот уж, в чём Юнги даже и не думал сомневаться. — Знаешь, воспитать кого-то, вроде тебя… Вложить лучшие человеческие качества, взрастить столь тонкую душевную красоту способна лишь женщина с таким же чистым сердцем. В ней я уверен так же, как и в тебе. Тёплая улыбка впервые за весь этот разговор тронула губы Чимина. — Хорошо… — выдохнул он, смиренно опустив голову. — Хорошо, я согласен. — И ты не будешь горевать за отцом и братьями? Не будешь винить себя за то, что не помог им? Юнги не хотел давить на больное, но он должен убедиться. И Чимин должен это озвучить. Обняв себя за плечи, он выглядел как само воплощение безысходности. Но он боролся с самим собой. Со всем, что вложила в него его мать — добротой, жалостью, милосердием и состраданием, со слепой любовью к людям, которые её не заслуживают, и преданностью кровным узам, которые для них ничего не значат. — Одной лишь моей любви к ним недостаточно, чтобы спасти их… — в конце концов, шепчет он и кивает, больше, пожалуй, себе. — Вы правы. Они не просили о помощи. И жить так, как вы описали, ни отец, ни братья ни за что не станут. И они могут предать вас, глупо это отрицать. — Не торопись с решением, обдумай. Несколько часов в нашем положении не решают практически ничего, — всё же настаивает Юнги. — Гу Михван мог ведь и солгать тебе. — Что вы имеете в виду? — хмурится Чимин и весь подбирается настороженно. — Мы не можем знать наверняка, отдавал ли ему приказы сам король, или он ведёт свою игру из желания как раз таки занять его место. Политические интриги коварны… Ты знаешь Гу Михвана с детства и потому верил ему, но откуда тебе знать, что он этим не воспользовался в своих целях? Что он не замышляет переворот? Что ты не был марионеткой в его руках для достижения этой цели? — Вы хотите сказать… — Чимин впервые взглянул на него не мрачно, не тоскливо, а почти что со злостью, сжав кулаки: — Есть вероятность, что моей семье вовсе ничего и не угрожает? Что господин Гу просто играет со мной, и никого спасать вовсе и не нужно? Стоило ли признаться, что это первое, что пришло на ум после его вчерашнего рассказа? Юнги не стал, но и не был удивлён, что сам Чимин даже и не подумал об этой истории с письмами в таком ключе. Сам-то он, прожив столько лет во дворце, кишащем сплетнями и интригами, двойное дно в каждой истории мог нащупать уже интуитивно. А в этой не просто нащупать: его буквально было видно насквозь. Гнилое и мерзкое, в котором Чимина едва не утопили с головой. Но Чимин, в силу всё тех же наивности и веры в лучшее, о подобных интригах не имел ни малейшего представления. Что было хорошо и плохо одновременно. — Это одна из вероятностей, — уверенно кивает Юнги. — Но узнать наверняка это можно только на месте — через наших разведчиков в Ширре, с которыми Чонгук встретится там. От тебя мне нужно лишь решение, кого увезти, в случае если всё так, как мы думаем, и твоей семье действительно грозит опасность. Чимин медленно кивнул и притих. Сомнения, предположения, выводы — они проносились одно за другим в его голове, и Юнги без труда мог прочесть их. Но твёрдость, с которой он, в конечном счёте, принял и озвучил своё решение, попросту Юнги ошеломила. — Я хочу увезти только матушку. Только её. Грозит им опасность или нет, но лучше пусть она будет здесь. — Почему? Даже если не будет опасности, почему ты хочешь её увезти? Чимин усмехнулся с презрением, какого Юнги ещё не видел в его глазах. С презрением и, кажется, даже с ненавистью. Похоже, мысль о том, что кто-то мог так жестоко играть с ним всё это время, хорошенько его отрезвила. — О вашей жестокости все знают, — отвечает он. — И мой отец прекрасно понимал, что я могу не вернуться… Отец, и господин Гу, и король Мун Гван. Они знали, но безо всяких сожалений рискнули мной, хотя могли откупиться от вас золотом. Потом эти письма… Он перевёл дух, как будто злость, столько времени копившаяся в нём, наконец прорвалась и не давала даже вдохнуть. Чимин прижал к груди руки, с шумом втянул воздух и только тогда смог продолжить: — Как только они узнали, что вы приняли меня ко двору, то решили, что это отличная возможность использовать меня в слежке за вами. И началась вся эта ложь, эти интриги… — скривился он. — Вы признавались в любви, а я разрывался между долгом перед ними и ответной любовью к вам. Вы доверяли мне, а я стирал руки в кровь, потому что не мог их отмыть от той грязи, что о вас им писал… Я столько раз пытался убедить себя, что это всё во благо, но как во благо может быть предательство? А если бы я не был вашим предназначенным? Если бы вы не полюбили меня, что тогда? Если бы я и правда был вам лишь приближённым слугой, как они все сейчас думают, что тогда?! В любой момент, едва лишь заподозрив меня в измене, вы бы без раздумий меня казнили! Они всё это знали! — воскликнул Чимин в сердцах и одним резким движением смахнул злые слёзы рукавом. А потом, задыхаясь ото всех своих чувств, отвернул лицо и дрожащей рукой потянулся к чашке остывшего чая. Ему потребовалось время, чтобы утихомирить эту бурю на сердце, и Юнги терпеливо ждал, не говоря ничего. Ему это было нужно — дать волю всем своим чувствам, всей боли, обиде и негодованию, что так долго травили его душу. — Я хочу увезти её, — сипло договаривает Чимин, — потому что вы правы. Она такая же, как и я. И если раньше хоть во мне она видела свою отраду и утешение, то сейчас, живя там, она осталась одна. Всю жизнь её не понимают, не слышат и с мнением не считаются. Она немолода, и всё, чем она теперь живёт — это своими цветами да воспоминаниями обо мне… И раз уж войне суждено быть, и впереди времена, когда я не смогу даже приехать и навестить её, не смогу попрощаться, если она вдруг… Лучше пусть она будет здесь. — Значит, решено, — шёпотом подытожил Юнги. Чимин в подтверждение кивнул. Ещё одна новая грань — его решительность. Чимин был решительным. Ему требовалось много времени, чтобы всё взвесить, но приняв решение, он не будет жалеть. И Юнги мог видеть это по его глазам. Ни капли жалости, ни толики сожалений. В его словах Юнги безраздельно был с ним согласен. Это не пустые обвинения, а вероятные исходы, которые вполне могли бы случиться. Просто Чимину, на самом деле, несказанно повезло. Повезло, что Юнги перенёс в своей жизни достаточно боли и знал, что такое быть отверженным, преданным, нелюбимым, и что он ещё мог кого-то пожалеть. Повезло и в том, что Юнги прекрасно понял его роль: он был не подарком, а жертвой ему. Так раньше приносили жертв драконам, выбирали самых красивых и отдавали на съедение. С Чимином так и поступили. Повезло, что Юнги узнал в нём своего предназначенного, и что сам Чимин оказался достаточно умён, чтобы заинтересовать его в первую их встречу и умолить хотя бы из любопытства о своих талантах оставить его во дворце. Но если бы все жестокие слухи оказались правдой, то Чимин в первый же день приезда был бы беспощадно убит. А Ширру постигла бы участь всех иных завоёванных земель — сожжение дотла вместе со всем её народом. — Матушка отправляла меня к вам с верой в то, что я и правда мост к миру между нашими землями, — с горечью делится Чимин. — А они всё знали, отец и братья… Они даже не вышли меня проводить, как будто я уже для них умер. Знали, что мне грозит, с самого начала… И что матушка будет безутешна в своём горе, если моя отрубленная голова вернётся им ответным подарком, тоже знали… И всё же отправить меня вам на растерзание не погнушались. — Растерзание, говоришь… — хмыкает Юнги беззлобно. Желая отвлечься наконец ото всех этих гнетущих размышлений, он толкает Чимина в подушки на полу и с тихим рычанием нависает сверху. Живот его задрожал, и дыхание участилось, когда Юнги, прильнув губами к его коже, принялся медленно выводить по ней дорожку из поцелуев. — Растерзание, — повторяет он шёпотом. — Звучит как что-то, что я и правда сотворю с тобой в нашу первую ночь. Хоть и унылая, но улыбка вернулась на лицо Чимина, и сладкий румянец окрасил щёки. От его кожи ещё пахло розами… Юнги поднёс его запястье к своим губам, втянул воздух, упиваясь этим сладким дурманом, и поцеловал в него. Чимин в ответной ласке огладил его по щеке, обвёл кончиком пальца веки, нос и улыбающиеся губы, которые после подарили по поцелую каждому его пальцу. Прильнув к его груди, Юнги не желал больше ничего в этом мире так сильно, как чтобы миг этот застыл и не изменялся. И не было бы никаких злоключений, никаких похищений, войн, всех этих нескончаемых бед… Навеки бы остаться вот так — на этом самом полу, обнимаясь, любя всем сердцем и будучи любимым столь же сильно. Навеки… Юнги обнял его изо всех сил, а когда снова уложил голову на его грудь, Чимин принялся неторопливо расчёсывать пальцами его волосы. Так нежно, так приятно… Обхватив под коленкой, Юнги закинул его ногу себе на талию, чтобы дотянуться до браслета. Выводя узоры на щиколотке вокруг него, он тайком улыбался и предвкушал исполнение своего заветного желания: совсем скоро место этого браслета займёт свадебный, узы помолвки станут брачными узами, а постель брачным ложем… Два трона будут стоять на пьедестале, две короны будут править Келью, и судьбы их соединятся: отныне у них будет одна на двоих. В свете последних событий приближение свадьбы казалось даже чем-то мифическим. Как мечта, несбыточная иллюзия их идеального будущего. Лишь бы и правда не стало иллюзией… Рука Чимина в его волосах вдруг замерла. Он зачем-то вильнул головой. Юнги моментально напряг слух и уловил чьё-то дыхание у дверей обеденной. — Убью… Ёнджун не стал прятаться — сдался сразу, показавшись из-за двери с опущенной головой. — Виноват, Ваше Величество. Глаза метали молнии, когда Юнги на него обернулся. Чимин же, в отличие от него, покраснел до кончиков ушей и мигом запахнул халат. — Я зашёл лишь сообщить, что Чон Чонгук просит аудиенции. — Я же велел до вечера никому нас не беспокоить! К черту всех, я никого не хочу видеть! Юнги был решительно настроен сорваться на нём, но Ёнджуна спасло лишь то, что Чимин осторожно коснулся руки, обращая на себя внимание. Весь гнев моментально схлынул под этим прикосновением, и Юнги, стиснув зубы, кивнул. — Пусть подождёт в прихожей, я выйду к нему. Но клянусь, если ещё хоть кто-то за сегодня попытается пересечь порог этих покоев… — Слушаюсь, — моментально откланялся слуга и исчез. Чонгуку, вероятно, не терпелось обсудить вопрос с ширрийским гонцом, с которым Юнги не считал нужным что-то делать, поскольку сам он, скорее всего, и не явится. Но как же порой выводило из себя то, что люди вокруг считали себя умнее его… Особенно когда это собственный младший брат. Но всё же обсудить с ним кое-что было нужно. — Я ненадолго, только поговорю с ним и вернусь, — заверяет он, чмокнув Чимина в губы перед уходом, и с огромной неохотой, от которой даже лицо его невольно кривилось, зашаркал к двери. — Буду ждать здесь, — краем губ улыбнулся ему вслед Чимин. Уходя, он затворил двери обеденной за собой, но как только шаги его отдалились, Чимин подорвался с места, сразу же прислоняясь ухом к дверному косяку. Король говорил с Чонгуком едва слышно, почти шёпотом. До слуха долетали лишь обрывки. — Он уже всё рассказал… — Я узнал не намного раньше… — А допрос? Какого черта, Чонгук? Где ты шлялся, когда его арестовывали?! Я тебе доверил самое дорогое… ещё раз так меня подведёшь, башку оторву. — Но ничего же не случилось… ему донесли о шпионе! Он просто выполнял свой долг. — Я устал от его выходок… Нет! Это решено. После свадьбы ты займёшь его место. — Гонец… до заката ещё есть время, мы должны… — Пустая трата времени. — Пусть кто-нибудь устроит ему засаду? — Я подумаю… — Да почему именно я?! — А кому ещё мне это доверить? И я всё ещё твой король, мелочь. Могу отправить тебя охранять по ночам курятники от набегов диких лис, если тебе что-то не нравится. — Ты этого не сделаешь. — Ха, уверен?.. Нет, не сейчас. Зайди после ужина. И захвати карту, нужно будет обозначить маршрут. Разговор этот, как король и обещал, длился недолго. Как только они разошлись, Чимин мигом отпрянул от двери и лёг обратно на подушки. Ещё не хватало, чтобы его застукали за подслушиванием.

***

На Чонгуке аудиенции не кончились. После обеда в покои настырно ворвался портной Ким, и даже под страхом казни отказался уходить, пока не проведёт примерку свадебных нарядов. И вот уже несколько часов он корпел и ползал на корточках вокруг небольшого помоста в гардеробной. Подогнав платье сначала на Чимине, теперь он возился вокруг короля и строго-настрого запретил им подглядывать друг за другом, чтобы не испортить впечатление в день, собственно, свадьбы. Король эту примерку возненавидел всей душой, но изо всех сил терпел. Чимин в какой-то мере даже гордился его стойкостью. Он только безостановочно ворчал, что его приказы в который раз бессовестно проигнорировали. Ведь он не желал видеть сегодня никого, кроме Чимина, и хотел отдохнуть после долгой дороги, в конце-то концов! О чём повторил Киму уже с дюжину раз и столько же раз услышал в ответ: — Я по ночам тоже с удовольствием бы спал и отдыхал, Ваше Величество, если бы свадьба была не через неделю, а вы бы не уехали на две! Прислушиваясь к их перепалке, Чимин тихо посмеивался. Вечер размеренной поступью застилал небо, мерк свет и в покоях. Кутая плечи в вязаное покрывало, он прошёлся со свечой по комнатам, зажигая одну за другой лампы в прихожей, спальне и обеденной. Этот день, который он безвылазно провёл здесь вместе с королём, отчего-то ощущался как затишье перед бурей. И это затишье, он знал, продлится ещё целую неделю, пока порог дворца не переступит его матушка. Если переступит… Но о плохом думать не хотелось. А хорошего пока попросту не было. И чтобы рассеянные мысли не удручали так сильно, Чимин вернулся в спальню, присел в кресло перед зеркалом и придирчиво вгляделся в собственное отражение. Во время примерки портной обронил, что возможно придётся подгонять наряд даже в ночь перед самой свадьбой, «если господин собирается и дальше морить себя голодом». Чимин хмуро поджал губы и пощипал себя по впалым щекам. Да разве ж он себя морит? Это всё от переживаний, от плохого сна, разве ж он виноват? Но одна эта фраза, один жалостливый взгляд, что обвёл его с ног до головы, тяжкий вздох следом… Чимин ещё никогда в жизни не удостаивался подобного комплимента. Он виноват. Он опять поддался страхам, запустил себя, а теперь вот они — скверные плоды. А каково королю на него такого смотреть? Тогда, две недели назад, они лежали в сугробе, мокрые и уставшие после тренировки, и король сказал ему: «Для меня ты всегда будешь цветущей Розой…». Но так ли это? Невозможно обманывать себя вечно: если роза увяла, сколько её ни зови цветущей — а без слёз всё равно не взглянешь. Мириться с таким обманом, с тем, что король из жалости будет говорить о его красоте, когда он от этого слова с каждым днём всё дальше и дальше… Нет. Пора было взять себя наконец в руки. Злость на себя заставила его встать и прямо сейчас пойти в обеденную, чтобы, пусть и нехотя, сесть за уже поданный к столу ужин. Всё равно заканчивать возиться над платьем короля портной, судя по всему, явно пока не планировал. Но стоило только притронуться к приборам, как на порог заявился Чонгук. — Присоединишься? — радушно предлагает Чимин. Есть в одиночестве всё равно тоскливо, а с Чоном другое дело: он обладал настоящим даром — смаковать любую еду с таким волчьим аппетитом, что невольно им заражал. Что Чимину даже на пользу. — Разве я когда-то отказывался хорошенько поесть? — заулыбался он, в предвкушении потирая ладони и по-хозяйски рассаживаясь на подушки. — Хотя король велел прийти после ужина… Я рассчитывал, что сейчас самое время. — Увы, — жмёт плечом Чимин, — мы даже не приступили. А это что? — кивает он на свёрток, что Чонгук принёс с собой и положил рядом. — Карта. Единственная совмещённая и самая подробная карта Юга и Севера, такой больше нет. Не донеся до рта кубок с тёплым вином, Чимин отложил его, чтобы попросить показать ему эту карту, и Чон охотно развернул её прямо на полу, подвинув подушки. Это местечко посередине между столицей Ширры и её границей Чимин нашёл сразу. Нарисованная деревня на карте выглядела совсем небольшой, но всё равно знакомой. Поле и озеро были там же, где он помнил. — Это мой дом… — тихонько замечает Чимин, обведя пальцем рисунок поместья. Оно было крошечным, но всё равно бо́льшим, по сравнению с другими домишками. — Я искренне надеюсь, что нам удастся спасти вашу матушку, — с сочувствием вздыхает Чонгук. — Но что насчёт остальных? Чимин поджал губы и скорбно мотнул головой. — Нет смысла даже пытаться. Они и сами, скорее всего, откажутся от помощи… К тому же, увозить их всех разом слишком рискованно. Король всё объяснил. — Но вы же знаете, что он всё равно сделает, как вы попросите? И я тоже. Даже если это самая опасная в мире затея. — Знаю, — печально вздохнул Чимин и улыбнулся ему краем губ. — Я сам так решил. — Но это же семья… — Мне сегодня приснился один сон, — решил поделиться Чимин в попытке уйти с темы о родных. Всё равно только сердце терзало. — Мне приснилась королева Мин Мира. Она… говорила о какой-то шкатулке. Что там есть письмо, которое нужно отдать королю. Чонгук нахмурился и весь как-то подобрался. Взгляд потух, он, как и король, до сих пор переживал её утрату с болью. Но с ответом долго не стал тянуть. — Хотел бы я, чтобы она и мне приснилась… Шкатулка? Её комнату давно разобрали, не помню, чтобы там были шкатулки. Странный сон. В этом Чимин с ним был солидарен. Очень странный. — Вам лучше спросить у брата, — добавляет Чонгук, проворно сворачивая карту. — Может, что-то из её вещей он оставил себе? Чимин неопределённо пожал плечом, но всё же кивнул. — Спрошу. А теперь давай поедим, пока не остыло совсем… Об этом Чонгука дважды просить не требовалось. Король явился спустя ещё с половину часа, вымотанный и бледный. Присутствию младшего брата он даже не удивился, но проворчал что-то насчёт того, что тот занял его место. — Начали без меня? — хмыкнул он, сев на подушки рядом с Чимином. — Я проголодался, — признаётся он к его радости. Ответив довольной, но усталой улыбкой лишь уголком губ, король и сам накинулся на еду. Уже зная о его привычках, Чимин наполнил для него кубок, но с лёгким укором задумался, что жизнь вровень с простыми солдатами наложила свой отпечаток — безо всяких манер король вгрызся в сочный окорок, взяв его прямо голыми руками и заедая хлебом. И за обедом так же было… Эти новые дикарские привычки заставляли его нервно стискивать зубы. Но и умиляться очередному сходству между ним и младшим братом. Хотя Чимин искренне надеялся, что это временно. — Мне послышалось, или наш господин портной сокрушался о твоей худобе? — вскользь интересуется король. — В следующий раз скажи, что я вырву ему язык, если ещё раз посмеет бросить тебе что-то подобное. — Но я тоже это заметил! Пока тебя не было, мы с Тэхёном только уговорами и заставляли его поесть, — вставляет Чонгук с полным ртом. — Негоже королевскому избраннику уподобляться скелету, обтянутому кожей. Подумают ещё на тебя, что ты его взаперти держишь и женишь на себе насильно. — Чонгук, — резко одёрнул его Юнги, — тебя не спросили. Закрой рот и ешь, пока не выгнал. — И как прикажете мне есть с закрытым ртом, Ваше Величество? — съехидничал Чон. — Ты невыносим… — Меня это не задело, — поспешил успокоить Чимин их обоих. И пусть это неправда, но никто ведь больше не сумел открыть ему глаза на всю плачевность его же состояния. — Чонгук прав, да и портной Ким тоже… Я совсем подурнел ото всех этих тревог. — Правда это или нет, отпускать подобные замечания по отношению к тебе я не позволю, — отрезает король. — Ни Сокджину, ни этому балбесу. Чимин взглянул на него с благодарностью. Король — сурово, но этот взгляд быстро сменился такой нежностью и обожанием… Тот, кто всегда защитит, тот, кто всегда отстоит его честь и чувства даже в такой малости… Чимин одними губами шепнул ему: «Спасибо», заполучив в ответ самую тёплую покровительственную улыбку. Чонгук, наблюдающий за их немым проявлением чувств, нервно кашлянул в кулак и чуть не поперхнулся. — Чонгук принёс карту, — решает Чимин сменить тему, подливая всем ещё немного вина. — Отлично, — закивал король. — После ужина обсудим план, наметим маршрут, и в путь. — Что? — Чонгук аж подпрыгивает, чуть не расплескав своё вино. — Сейчас? На ночь глядя?! Я даже вещи ещё не собрал! — Ну, раз тебе ещё грузить сундуки с нарядами и провизией, тогда конечно. Можно и завтра, — со всей серьёзностью согласился король, а потом как треснул по столу, что подпрыгнул уже Чимин с испугу: — У нас времени в обрез! До свадьбы матушка Чимина должна быть уже здесь, да и черт его знает, живы ли они там ещё! Будь это наша мать, ты бы медлил? — Но я думал, хотя бы день будет на сборы… — Ешь уже. Думал он… Никаких «но», сегодня выдвигаешься. Чонгук насупился, быстро и молча смёл всё со своей тарелки и, прихватив карту, вышел в прихожую, оставив после себя след неприятной ссоры. Вмешиваться Чимину совсем не хотелось, но его всё равно это обеспокоило. И кое-что ещё. — Вы не боитесь отправлять его в такую опасную миссию? Тем более в одиночку… — тихо спрашивает он, глядя Чону вслед. — Он сам выбрал военное поприще, — отвечает король, после перепалки ещё не растеряв злобу в голосе. — Но он же ваш единственный брат, — с укором возражает Чимин. — А ты что, предлагаешь отправить вместо него Квона? — язвит он. Чимин отводит глаза, не скрывая обиды. Второй уже вечер подряд проходит в таком скверном настроении… Но долго обижаться он не мог — во всей суматохе, в отъезде Чонгука, в гневливости короля он чувствовал виноватым лишь себя, и не ему здесь строить из себя жертву. — Простите… — выдавливает он. Но после недолгого молчания король мотнул головой и с тяжёлым вздохом взял его за руку. — Нет, ты прости. Я просто… Весь этот день… — Я знаю, — шёпотом перебивает Чимин, понимающе улыбнувшись. — Я всё понимаю. За напускной силой, за маской холодной рассудительности и уверенности он прекрасно мог разглядеть целый рой страхов, сомнений и смертельную усталость. Король так хотел провести этот день в тишине, отдыхая душой и телом от этой поездки на границы, от мятежей, интриг и принятия сложных решений. И даже этот один-единственный день у него отняли. Чимин отнял. И чувствовал себя всё хуже и хуже, осознавая это. Чимин пересел ему за спину и с нажимом коснулся плеч, которые король под всеми тяготами ссутулил почти донизу. Твёрдые, как камень, мышцы поддались не сразу, но скоро размялись и расслабились. Король благодарно застонал, прикрыв глаза. — Я боюсь… — произносит он. — Боюсь его одного отпускать. Но только ему я могу доверять, да и сам рад бы отправить с ним кого-то ещё, но кого? Риски велики… Боюсь, выбора нет. Ему придётся ехать одному. — Я против, — возражает Чимин, стараясь всё же звучать как можно мягче. — Он и так будет в опасности, хоть кого-то надо отправить с ним для верности. — Он воин, Чимин. Не забывай. Он может себя защитить. — Он не поедет один. — Ему нужно будет вывезти оттуда одну женщину, налегке, — терпеливо убеждает король. — И чем меньше людей, тем неприметнее будет их путь. Ты всё же немного переоцениваешь опасность этой миссии. — Он. Не поедет. Один, — упорно повторил Чимин, на каждом слове надавливая на его плечи посильнее. И вот что с ним было делать? Юнги устал спорить, честное слово. Посвящать в план похищения его матери кого-то из чужих — рискованно, даже если это будут самые верные воины или друзья Чонгука по службе. Любого можно подкупить. Конечно, любого можно и убить, мёртвые уж точно никому не проболтаются… Но Юнги бы этого не хотел. Чимин был прав в своём волнении, но других вариантов не было. Хотя… Он откинулся Чимину на грудь своей тяжёлой ото всех этих дум головой и взглянул в его хмурое личико снизу вверх. — Хорошо, я согласен с тобой. Он не поедет один. — И предвещая чужую реакцию, не смог сдержать ухмылку, решая: — Твой слуга поедет с ним. — Тэхён?! Ни за что, нет… — Поедет. — Они с Чонгуком и часа не могут провести в одной комнате, чтобы не поцапаться друг с другом, а тут целая неделя! Да и меча он в жизни не держал! Какой с него прок? — Чонгуку нужен будет провожатый, кто-то, кто хорошо знает местность, людей, ваши порядки. К тому же, твоей матери будет спокойнее, если за ней явится кто-то близкий ей, а не просто какой-то чужак с запиской от тебя. Чимин сдулся и тихонько застонал от безысходности, за ладонями спрятав лицо. — Это очень, очень плохая идея… — бубнит он. Но после со вздохом вынужденно кивает: — Но лучше, наверное, уж так, чем ничего…

***

После детального обсуждения плана, — маршрута, пропитания в дороге, где лучше сменять лошадей, сколько денег с собой потребуется, где объехать таможенные заставы, и сам, собственно, сценарий похищения и его прикрытия, — дело оставалось за малым: снарядиться в дорогу и поскорее выехать. Правда Тэхён, которому тоже предстояло отправиться в это нежданное путешествие, узнал обо всём последним. И такому повороту событий был, мягко говоря, удивлён. А если по правде — даже опешил. Он стоял посреди прихожей, не зная, куда деть руки, и переводил взгляд то на короля, то на ненавистного ему Чона, то на Чимина. Хлопал глазами и, вроде бы, слушал краткие объяснения, но явно не слышал и не понимал происходящего. — Ты надоумил? — зыркнул он на Чонгука, отмерев наконец. — Да больно надо! — вскинулся тот. — Тэхён… — дёрнув за руку, Чимин строго взглянул на него и кивнул в сторону короля, сидящего за большим столом и взирающего на эту сцену с каменным лицом. — Так нужно. И матушке будет легче перенести дорогу, если ты будешь рядом. — Я понимаю, но… Ты-то сам понимаешь, что от меня будет больше вреда, чем пользы? Я даже никогда не путешествовал на лошади так далеко! А тем более — с этим! — Как будто я горю желанием с тобой ехать, вредина, — вставляет Чонгук. — Вы оба должны отложить свои разногласия и объединиться! — прикрикнул Чимин. — Иначе никак! Одному Чонгуку ехать опасно, а о приезде матушки не должны узнать чужие, это может спровоцировать… Чимин пустился в долгие объяснения, Чонгук и Тэхён по очереди кидались друг в друга колкостями, перебивая его, Чимин пытался утихомирить их и даже кинулся разнимать, когда Тэхён налетел с упрёками на Чонгука. Юнги, в конце концов, это надоело. — Мне просто любопытно… — подал он голос, и все разом притихли — настолько тяжёлым обвёл он их взглядом. — С чего все решили, что мои приказы подлежат обсуждению? Я что, выгляжу недостаточно… царственно? Или спрашивал чьего-то мнения? Все! Все в этом чертовом дворце то и дело мне перечат! Я что, перестал быть королём?! Если я давно никого не убивал в гневе, это ещё не значит, что я этого не хочу! Ты, Чонгук, какого черта к нему цепляешься? А ты, слуга, какое ты вообще имеешь право открывать свой рот без моего дозволения?! Чимин мигом рванул к нему, пока эта буря не разразилась в страшное, присел на коленки перед ним и крепко взял за руки. — Мой господин, они не хотели вас огорчать, — зашептал он, изо всех сил стараясь задержать взгляд короля на себе. — Они оба ещё так юны и вспыльчивы… Не гневитесь попусту, это делу не поможет. Они сами всё поймут и обязательно примирятся. — Вот сейчас и посмотрим. Ты, — махнул он Тэхёну, — подойди к нему. Тэхён вздрогнул от его резкого тона и боязливо кивнул, подступив к Чонгуку и замерев в ожидании. — Ближе. Тэхён подошёл ещё на шаг, теперь едва не касаясь Чона грудью. — Обнимитесь. Сжав кулаки, Чонгук первым двинулся и слабо прижал Тэхёна к себе. — Крепче. Как братья. Чонгук подступил ближе и, едва не уронив Тэхёна, сжал его в тиски и звучно захлопал по спине. Руки Тэхёна оплели его за талию и сжали с не меньшей силой. — Ты меня задушишь, — выдавил он. — С большим удовольствием… — прошипел Чонгук ему на ухо. — А теперь поцелуйтесь, — невозмутимо приказывает король. Изо всех сил сдерживая рвущиеся из них возмущения, они коснулись друг друга щеками в мнимом поцелуе. Злости во взглядах это не уменьшило, но кулаки их разжались. — Вообще-то, я имел в виду — в губы, — повёл бровью Юнги. По лицу Чона читалось всё его нежелание и протест, но он и слова не сказал — в присутствии Тэхёна, которому не было известно о его семейных узах с королём, открыто возражать повелениям он не смел. Под испуганным взглядом Тэхёна, он вцепился в его плечи, рванул к себе и вдавился своими губами в его. Секунда — и он со звучным чмоком отпрянул, едва сдерживаясь, чтобы не утереть рот рукавом. Тэхён же, застыв столбом, покраснел до самых ушей и окончательно растерял весь свой запал войны. Шутил ли король или нет, Чимин понять не мог, как и всё это представление. Но если его успокоила эта игра в кукловода, то пусть. Всё лучше, чем его гнев. — Так-то, — наконец снисходительно кивнул он. — Хотя насчёт поцелуя в губы я пошутил. Но помогло же? Чонгук всё же не удержался и брезгливо провёл рукой по губам. — Если на этом обсуждения закончены, я пойду собираться, — цедит он. — У нас же есть ширрийское тряпьё? Возьму с собой, чтобы переодеться. — Полно, — Юнги не скрывает усмешки, — посмотри в сундуке в оружейной, там точно найдётся что-нибудь по размеру. Чимин поёжился и мрачно сник. Полно… Король осторожно коснулся его плеча, когда он, погрузившись в свои мысли, ненароком сжал в кулаке край карты. Он прочёл на губах короля тихое: «Прости…», и медленно кивнул. Земляки или нет, для Кели они были преступниками. — Стой, ещё кое-что. Вспомнив о важной детали, Юнги окликнул его уже стоящего в дверях и сдвинул карту. С края стола он прихватил перо с чернильницей, красную штемпельную подушку и бумагу, которые всегда держал здесь, и что-то написал. Чимин заинтересованно встал у него за плечом и вчитался в послание, написанное витиеватыми ровными буквами:

«Предъявитель сего делает то, что он делает, по моему личному приказу и во благо Кели.

Имена предъявителя и его спутников записывать или сообщать посторонним запрещено, их присутствие и личности приказываю хранить в строжайшей тайне.

Раскрытие тайны будет караться смертной казнью.»

И изящная подпись, заверенная красным отпечатком его королевского перстня. — Это на случай, если возникнут вопросы от станционных смотрителей, — поясняет Юнги, отдавая сложенную карту, эту записку и заготовленный пухлый мешок с монетами Чонгуку. — На подкупы не скупись. Выберите себе другие имена, своими не называйтесь. И постарайтесь в Ширре проехать без остановок. — Понял, — коротко кивает Чон. — Как только окажетесь на нашей территории, на ближайшем же рынке купите новую одежду для матери Чимина. А на последней станции оставьте её там — я пошлю туда других сопровождающих, они привезут ей всё необходимое, чтобы во дворец она приехала под видом гостьи на свадьбу. Чонгук отрывисто кивает и уходит, напоследок бросив на Тэхёна колючий взгляд. — Я эту поездку не переживу… — едва слышно вздыхает он. — Ты тоже ступай, собирайся, — велит ему Юнги. — Через час обоих буду ждать в конюшне. На всю миссию уйдёт около семи дней. И всё это время, Чимин знает, что не сможет найти себе места, томясь в ожидании и тревожной неизвестности.

***