Приговор

Люцифер чувствовал усталость и тоску. Небо вечно серое, может, вся эта ситуация с вирусом повлияла и на экологию — тучи заполонили небо и редко давали пробиться солнечным лучам. Может, это был какой-то хитрый план правительства или крупной организации, чтобы наверняка уничтожить человечество, хотя эта мысль и была отвратительна Люциферу. Когда солнце всё же вылезало из-под тяжёлой пелены облаков, то падало на полуразрушенные здания, полуразрушенные люди ловили его лицом и руками, они почти купались в нём, вылезая на крыши. Запахи становились ярче, пронзительнее, это было тяжело, но — красиво. Когда долго не видишь солнца, его появление становится праздником, грандиозная радость в новом мире без поводов для радости. Пока солнца нет, люди прячутся в зданиях, используя их, как укрытия, стараясь укорениться в каком-нибудь удобном строении, выставить препятствия, ловушки и защиты. Люцифер выбрал другую тактику для своих людей уже давно, и не собирался менять её в текущей обстановке: он был уверен, что сидеть на одном месте, когда мир шатается и грозится схлопнуться в ничто, — плохая стратегия, лучше быть в движении, вечно подпитываемым азартом, опасностью и новыми ресурсами. Может, они найдут что-то толковое во время путешествия, может, они, наконец, совершат кругосветку, раз уж больше нечем заняться. Всё лучше, чем сидеть на месте и наблюдать, как всё, к чему ты привязан, разрушается на твоих глазах, и ждать неясно чего. Иногда пауки расходятся маленькими группами, иногда большими, редко кто-то уходит один. У них понятные ориентиры, места встречи, временные убежища. Процесс отлажен и прост, он становится всё более постоянным, почти автоматическим: войти в город, найти высокое, хорошо сохранившееся здание, проверить его безопасность, запастись провизией, передохнуть, собраться всей группой, двинуться дальше. Пока ничего принципиально интересного не происходило, но пауки не скучали, они умели развлекать себя, они чувствовали теперь весь мир родным себе, ведь он был похож на их родину. Иногда Люцифер слышал, как Финкс пинает банки по лестнице, соревнуясь с Фейтаном и Нобунагой, иногда Мачи приносила цветастую, красивую ткань и латала одежду, сшивала новые маски взаимен негодных. Колтопи считал всё, что мог посчитать, и делился (бес)полезной статистикой о домах, этажах, количестве обнаруженных зомби, количестве обнаруженных здоровых людей, количестве тех, кто переходит из одного в другое; сколько рядом групп, сколько в них человек, какова их провизия, есть ли, что украсть. Шизуку мечтала вслух о еде, Пакунода доставала чёрт знает откуда новые костюмы и выглядела безупречно, как всегда. Шалрнак, Боноленов и Франклин играли во все игры, которые могли найти или вспомнить. Всё это было так естественно, так похоже на их обычную жизнь. Люцифер был спокоен за свою группу и не волновался даже о Каллуто. Мальчик вертелся рядом с другими членами группы, вёл себя тихо и был всё же Золдиком — Люцифер знал, что за Золдиков можно не переживать. Сам Люцифер наблюдал за весельем со стороны: ему не нужно было быть в процессе, чтобы чувствовать себя участником событий. Он чувствовал себя сердцем группы, её ядром, ему достаточно было видеть своих людей, в меру задорных, в меру довольных, чтобы быть счастливым. Иногда его вытаскивали на партию в карты или на вылазку за провизией, но большую часть времени он наслаждался обществом своих друзей издалека. В редкие моменты, когда Люцифер выходил в одиночестве на прогулку, он не стеснялся спускаться на нижние этажи и даже к улицам — не настолько безрассудный, чтобы ходить вдоль рассадника болезней, но и не настолько безразличный, чтобы совсем не приближаться к ним. Может, это был зов родины, тянущий Люцифера вниз, Люцифер не был уверен. Он не видел ничего привлекательного внизу, только угасающие следы цивилизации и разлагающиеся трупы, и шумных заражённых, жующих чужую плоть тщательно и настойчиво, но лишь до какого-то момента. После они останавливались, бросали не доеденное тело и двигались дальше. Внутренности покусанных замирали, покрытые пылью, кожа превращалась в отвратительно-серую не эластичную материю, тело застывало в неестественной позе, неестественном виде. Спустя несколько часов (в среднем, от девяти до двенадцати) тело снова начинало двигаться, жидкость булькала в органах — уже не совсем кровь, уже не совсем люди, но определённо живые материи. Было жаль их, было грустно смотреть на них. Правильным было бы сжечь эти тела, пока они ещё не успели стать вновь живыми, но это привлекло бы лишнее внимание, это было затруднительно, огонь мог бы привлечь зомби, мог задеть соседние строения, а с этим и целый город. Это была деструктивная жалость, которая не имела перспектив, так что Люцифер ничего не делал с ней. Он проходил мимо страдающих и страждущих, он шёл вдоль третьего этажа, пятого этажа, второго этажа, потом резко на шестнадцатый. Вид внизу не становился приятнее и оптимистичнее, в зданиях иногда попадались группы, настроенные враждебно, они выглядели, как жестокие коренные племена. Это почти забавило Люцифера: при встрече он поднимал руки, распахивая свой некогда роскошный, теперь покоцанный плащ, он говорил без слов, что он не опасен, он не желает людям зла. И если это не работало, Люцифер усмехался от души, уклоняясь от атак и доставая книжечку техник. Он лишал людей сознания и забирал их провизию, и иногда оставлял записку на прощание. Это несло мало смысла, просто сентиментальное послание со словами вроде «всего доброго» и пожеланием встречи в другой раз. Люцифер ждал, что однажды пауки обогнут весь свет и вернутся в такой город, а люди в нём — будут его знать, будут знать пауков, они, может, не будут рады (а может, и да, кто знает, что будет спустя несколько лет), но будут знать. Разве не приятно встретить знакомых после долгой разлуки, в мире, который стал тебе чужим во мгновение? Возвращаясь с прогулки, Люцифер в первую очередь проверял своих друзей, иногда только взглядом, а потом садился в место с хорошим обзором, устраивался удобнее, прикрывал глаза. Он чувствовал удовлетворение, он чувствовал себя на своём месте, он чувствовал, что мир ещё нуждается в нём, он слышал знакомые голоса рядом. Иногда, словно подбадривая его, солнце вдруг выпускало скупой луч и жгло пыльный бетон, щёку Люцифера, кончики его пальцев. Оно будоражило и заставляло всех вокруг обратить на него внимание, оно звало наверх — встретить его и, может, даже станцевать в его честь, может, только подставить ему лицо. У Люцифера было несколько секунд до того, как пауки соберутся и повалят на крышу, безусловно, потащив Люцифера с собой, несколько секунд наедине с солнцем и удовольствием быть. Быть неподдельно живым.