Приговор

В городах без людей пусто, серо и скучно. Как-то уныло. Как-то до боли похоже на дом. Киллуа избегает городов, и нет ничего проще, чем делать это вместе с Гоном. Леса — словно и есть дом для Гона, он отлично в них ориентируется, прекрасно себя чувствует и смеётся целый день. Когда они встречаются с зомби, то спорят и соревнуются по любому поводу под довольные возгласы Аллуки, а потом причмокивают едой, пока тело зомби горит в отведённой для этого яме. Иногда лицо Гона словно выглядит грустным: что-то кажется ему противоестественным в этой затее жечь тела, но он ничего не говорит об этом. Они условились с первых дней, когда узнали о заражении, когда узнали, как не заразиться самим. Когда Иллуми появился из тени и, парализовав Гона парой игл, бросил в руки Киллуа коммуникатор. Иллуми принёс дурные вести и исчез так же скоро, как появился, в нём не читалось ни капли заботы, а только ярость — много ярости, ворошащейся в его худеньком теле. Киллуа часто вертел коммуникатор в пальцах, даже не вытаскивая его из кармана шорт, ему хотелось выкинуть его, но и не хотелось. Осознать смерть отца было тяжело — он ведь был так силён, и его аура была такой дикой, и он… был особой фигурой для Киллуа. Сейчас остались только братья, мама и дед. Никого, кто был бы особо близок Киллуа или вызывал приятные эмоции. Всё равно они были семьёй, и Киллуа понимал, что не простит себе, если лишит себя возможности связи с ними. Особенно сейчас. В любом случае, семья не мешала Киллуа жить и не выходила на контакт — они просто существовали где-то в мире, полном зомби, и, наверняка, отлично справлялись. Пока не случится что-то ужасное, Киллуа, правда, не хотел иметь с ними общих дел. К тому же Аллука по-прежнему в его руках, на его ответственности. И он таскает её по лесам, полагая это наиболее безопасным местом, хотя кто знает… Однажды им всё же приходится прийти в город. Они получают письмо с голубем, словно живут в каком-то средневековье, а в письме, предположительно, Курапика приглашает на встречу, чтобы обсудить положение дел и, возможно, помочь друг другу. Киллуа с Гоном с одного взгляда сходятся на том, что нужно его проведать — они не сказать, что нуждаются в помощи. И в качестве дополнительной выгоды Киллуа думает присмотреть новую одежду для себя и Аллуки, особенно, для Аллуки — какое-нибудь платье на случай хорошего настроения и какой-нибудь комбинезон на случай, когда понадобится удирать (юбки вообще не помогают в таких ситуациях). В городе шумно, непривычно шумно, и как-то суетливо, хотя, на первый взгляд, жизнь и застыла. Мелкие дома уже частично обвалились безо всякого ремонта, а высотки, по-прежнему, пронзают тучное небо. Знакомо и незнакомо. Гон с Киллуа рассекают улицы, прикрывая лицо — воздух прелый, зловонный. Аллука держит Киллуа за руку, следуя, а другой рукой зажимает нос — она вертится по сторонам, словно видит город впервые. Возможно, она и видит город впервые… Когда они оказываются в нужном здании, то поднимаются на пятый этаж и там, наконец, дышат свободно. Ещё неприятно, особенно, после чистых лесов, но уже лучше. Аллука свешивается с оконного проёма и скользит назад с такой лёгкостью, словно тоже имеет что-то безумное из умений семьи убийц, но нет: она всё та же простая девочка. Обычный человек. Рискующий, словно не обычный. Киллуа вздыхает, и сразу за этим слышится смешок. Киллуа с Гоном оборачиваются на знакомый голос, а Аллука обнимает Киллуа со спины, просто на всякий случай. Так она и остаётся в безопасной зоне, и выступает поддержкой, они с Киллуа так договорились, когда только решили путешествовать вместе. — Это твой друг? — спрашивает она тихим шёпотом, и Киллуа кивает. — Что-то пошло не так? — он усмехается, и даже его поза меняется. Курапика из дверного проёма улыбается в ответ. — В какой-то момент мне показалось, что есть вещи важнее, чем гоняться за пауками. В этой, новой вселенной. Может, лучше потратить время на что-то приятное, общение со своими друзьями, например? — О, так мы будем путешествовать вместе? КЛАСС! Гон кинулся на Курапику с объятиями, а Киллуа выждал паузу, чтобы представить Аллуку. — Это моя сестра, — он указывает за спину большим пальцем, а после кивает на Курапику. — А это Курапика, наш товарищ, мы пришли сюда ради встречи с ним. — Я маленькая, но не глупенькая, — важно замечает Аллука. Она выходит из-за спины Киллуа, чтобы протянуть Курапике руку и пожать её с охотой ребёнка. Это заставляет Киллуа улыбнуться, он чувствует что-то тёплое, не совсем радость, но близко к тому. Ещё через пару дней они встречают Леорио, и Леорио — просто катастрофа, как всегда. Она умудряется обнять всех одновременно, захватив даже Аллуку. Чудовищно, каким он стал высоким, и как вытянуты его руки, он выглядит совсем взрослым и почти не отчаявшимся, в своём обычном чёрном костюме, в пятнах пыли. — Ну, что дальше? — спрашивает Леорио, и в его голосе слышится прозрачная готовность к чему угодно. Его поза уверена, и он держится за Курапику, словно не собирается больше никогда его отпускать. Ну, ничего нового. — Пойдём в леса, там поприятнее, — Киллуа усмехается, Гон подхватывает, и спустя минуту все они уже хохочут по не вполне понятным причинам. Они решают остаться на ночь уже в городе — сложно рассекать зловонные улицы в сумерках, и ещё сложнее укрываться от нападения в темноте, а с ними Аллука, совсем не знающая боевых приёмов. Киллуа пытался показать ей парочку, но они не спасают от зомби, да и сражения — не то, что волнует Аллуку, так что она игнорирует большую часть этих навыков. Когда они отходят ко сну, коммуникатор внутри кармана Киллуа вибрирует, но больше ничего не происходит. Он достаёт его, чтобы проверить — ничего, словно просто коробка, и никаких действий не было, но Киллуа не могло показаться. Он вызывается дежурить на ночь — всё равно знает, что не заснёт. И пока все сопят, в самую тихую точку ночи приходит брат. Он появляется из оконного проёма, словно это естественно, и проходит внутрь, сразу к Киллуа. Его шаги не слышимы, его аура вообще не ощущается. Если бы Киллуа не ждал, он не смог бы заметить. Идеальный ассасин. Иллуми кивает в сторону, и Килуа неохотно поднимается, они выходят в отдельную комнату. Тогда Иллуми достаёт из-за спины какую-то круглую деталь, он говорит: — Дай свой коммуникатор. Миллуки сделал какое-то дополнение, нужно их соединить. Киллуа подчиняется, и в руках Иллуми круглая деталь словно примагничивается к крышке коммуникатора, и тот сначала светится, а потом тухнет, и всё снова становится обычным. Иллуми осматривает коммуникатор со всех сторон, удовлетворённо хмыкает и возвращает его Киллуа. Киллуа убирает устройство в карман. — Не может быть, что Миллуки в порядке, — говорит он в итоге, и Иллуми стреляет в него взглядом, в котором читается пренебрежение. — Он с мамой. — Ааа, — тянет Киллуа. — Тогда понятно. Они стоят молча ещё какое-то время, не в силах сдвинуться. Что-то держит их вместе, какая-та страшная недосказанность, и Киллуа не хочет лезть туда, правда, не хочет. Он ещё пытается осмыслить смерть отца, и она всё не укладывается в голове, и Иллуми, выходит, теперь его единственная отцовская фигура — какое ужасное стечение обстоятельств… Иллуми начинает первым: — Вижу, что вас стало больше. Не думаешь, что это ошибка? Киллуа злится, но не показывает. Он выгибает бровь и отходит на шаг, чтобы взглянуть на брата ровно. — Думаешь, что бродить одному — более выигрышно? — Думаешь, что подвергать опасности тех, кого ты любишь, — правильно? — в голосе брата чувствуется удовлетворение, тёмное, ехидное злорадство. Это могло быть гордостью, если бы оба они ни понимали, что формулировка неверна, что Киллуа так, на самом деле, не думает. Он мог бы сказать что-то вроде «ты знаешь, что я имею ввиду», но это было бы почти проигрышем, Киллуа не хочет проигрывать даже в мелочах, особенно, Иллуми. Он решает пойти с другой стороны. Он говорит: — Думаешь, ты можешь учить меня? Разве ты сам не пошёл к Хисоке, как только всё это началось? Киллуа даже не уверен на сто процентов, что это так, он просто предполагает из того, что успел узнать о брате раньше. Лицо Иллуми становится холодным и жестоким, ярость и печаль сочатся через его поры, но он берёт их под контроль за долю секунды. Он смотрит сверху вниз, когда говорит: — Хисока мёртв. Я убил его. Это словно должно являться подтверждением его слов, его мысли, глубокого смысла его жизненной позиции, но слова даются ему с трудом, это впервые читается так легко. Киллуа готов даже сочувствовать, но Иллуми теряет человеческий облик. Он превращается в фигуру, в образ, в тень себя самого — в его теле не чувствуется жизни. Он обращается в монстра, которого Киллуа давно знает в лицо, и монстр склоняется перед ним, смотря в его лицо, и Киллуа видит в чёрных глазах только своё отражение. — Ты тоже убьёшь своих близких. Рано или поздно. Снова то же, снова там же. Киллуа сглатывает. Бороться с Иллуми никогда не просто, но в этой области — почти невыносимо. Иллуми всегда говорит о чём-то глубоком, о чём-то таком, чего Киллуа избегает, чего он не хочет знать, о чём он не хочет думать. — Ты сам знаешь, что это вопрос времени. Может, не будем ждать, может, сделаем это прямо сейчас? Я рядом, я помогу тебе. Киллуа пытается оттолкнуть Иллуми, но его сил недостаточно. Тело Иллуми — прочный, вязкий камень. Он продолжает: — Я знаю, как ты себя чувствуешь. Сначала ты думаешь, что заперт в семье, потом, что заперт в городе. Ты выбираешь бежать, не оглядываясь, и меняешь места и связи до тех пор, пока не поймёшь, что, на самом деле, ты заперт в себе. Ты не станешь никем другим, тебе придётся жить собой, даже если ты себя ненавидишь. Ты в ловушке, из которой тебе никогда не выбраться, потому что ловушка и есть ты сам. Ты тащишь её с собой, куда бы ни шёл. Это чудовищно? Ты чувствуешь себя несчастным? Это только начало. Иллуми делает паузу, словно ему не хватает воздуха, словно ему вообще нужно дышать, как обычному человеку. Он кладёт руки на плечи Киллуа, и это парализует ещё больше, чем всё остальное. Иллуми подавляюще много, он подавляюще силён — как всегда. — Бездушная марионетка тьмы, чужой свет никогда не сможет вытащить тебя и помочь тебе. Ты синоним тьмы. Ты порождение и часть тьмы. Тебе нужно принять себя. Себя настоящего. Себя убийцу. В голосе Иллуми появляется какой-то светлый оттенок, и Киллуа почти тошно от этого. Он не понимает такой заботы, он никогда её не понимал. Ладони Иллуми ложатся на щёки Киллуа, его пальцы застывают за ушами. Голос Иллуми течёт, как горячий яд: — Я могу помочь тебе, упростить это всё. Я не хочу, чтобы ты страдал. Слова бьются в голове ясно и больно, но ещё яснее и больнее осознание: брат прошёл это сам. Брат прошёл это, не рассчитывая ни на чью помощь, ни на кого не полагаясь, даже никого не боясь. Он рассекал тьму внутри своего сердца без чужой поддержки, может, он не разучился, а даже никогда не умел видеть свет. Как искажена его картина мира, как несчастен он сам? Конечно, Киллуа не мог спросить прямо, это вызвало бы только волну гнева, с которым Киллуа предпочёл бы больше никогда не встречаться. На самом деле, Киллуа не знает, как помочь брату. Он не знает, как бороться с тьмой в чужом сердце, ведь он не умеет делать это и с собой. Он действительно сбегал от неё, сколько себя помнил. Он не хочет признавать её, но ещё больше — не хочет с ней сталкиваться. Страшно обнаружить тьму в своём сердце, ещё страшнее не обнаружить в своём сердце ничего, кроме тьмы. Киллуа смотрит в чёрные глаза брата и впервые видит, что сильные волны энергии, которые он всегда чувствовал внутри него, — это волны боли. Не гнев, не сила, не самолюбие. Боль и одиночество, боль и искажённая привязанность, любовь, которая никогда не сможет согреть и помочь. Иллуми — бездушная марионетка тьмы, всё это время он говорил о себе. Удивительно, но увидеть брата в чём-то беспомощным, помогает. Модель мира словно выровнялась и снова встала на правильные места. Что-то в мире так, как Киллуа себе представляет, значит, может быть, и всё так, как он себе представляет. Может, он прав на счёт себя больше, чем брат. Может, у него есть шансы и возможности быть хорошим человеком, честным человеком, сильным человеком без жажды убийств, мести, страсти к насилию, без нездорового вожделения тёмной стороны человеческой натуры. Киллуа хочется верить в себя. Ему хочется верить, что он может исправиться, измениться. Может, и Иллуми сможет. Может, глупо и по-детски, так бы и сказал Иллуми, но Киллуа хочется верить, что всё может измениться, и даже у них с Иллуми есть шанс. — Я справлюсь, — обещает Киллуа. — Наблюдай за мной, будь внимателен: я справлюсь с тьмой внутри себя, и я докажу тебе, что это возможно. И если я справлюсь, обещай, что ты тоже попробуешь. Это будет твоей помощью мне, это будет лучшим подарком. Лицо Иллуми ещё пустое. Кажется, он даже не думает, а ждёт, что Киллуа скажет что-то ещё. Он выпрямляется во весь рост и снова смотрит сверху вниз, уже так похожий на себя обычного. — Если ты сможешь — я попробую снова, — обещает Иллуми в ответ, гладит Киллуа по плечу и уходит. Его шаги впервые на памяти Киллуа тяжёлые, они звучные — кажется, друзья Киллуа за соседней стеной проснулись и уже бегут сюда, настолько они явные. Киллуа знает, почему. Фактически брат говорил: тебе нужно превзойти меня, а мы оба знаем, что я безупречен. Иллуми действительно силён, он невероятно силён, он всегда казался недосягаемым, но Киллуа знает, что у него есть шансы. Он просто в более выигрышных условиях. У него есть то, чего никогда не было у Иллуми, и это значит, у него больше возможностей. Киллуа думает даже, что он обязан выиграть этот спор и показать Иллуми пути, которых он сейчас не видит. Киллуа хочет помочь, от всего сердца, не отпуская брату грехи, но прощая его за них — он просто хочет помочь. И знает, что это роднит их. Он чувствует это, как тонкую семейную связь, и он ценит это. В другой комнате, вопреки ожиданиям, все спят без задних ног, и Киллуа, усаживаясь на своё тёплое место, думает даже, не показалось ли ему — может, не таким и явным были действия Иллуми. Аллука нащупывает его руку и гладит ладонь Киллуа своими тоненькими пальцами. Киллуа не знает, почему, но читает в этом благодарность. Это поддерживает его. Он представляет, как уже завтра они снова сбегут в леса, и там не будет таких сомнений, таких страхов, такой сумасшедшей внутренней борьбы. Мирная жизнь с людьми, которых Киллуа любит и ценит, вот и всё.