Ласковый Ветерок Океана Полыни

Вечер опустился на Башню Золотого карпа мягкими сумерками. Где-то вдалеке затихали последние голоса слуг, гасли огни в окнах гостевых покоев, и только ветер с гор шевелил шёлковые занавеси в распахнутых створках. В покоях, отведённых главе клана Лань и его спутнику, горели две свечи. Их тёплый, дрожащий свет падал на низкую кровать, на смятые простыли, на две фигуры, сидевшие в самом центре этого золотистого островка. Мэн Яо сидел на краю постели, скрестив ноги. Домашнее пао из светло-кремового шёлка свободно лежало на плечах, пояс был распущен, открывая узкую полоску бледной груди. На руках, уютно устроившись в сгибе локтя, лежал Юшенг. Малыш довольно причмокивал, прильнув к груди родителя, и его крохотные пальчики сжимали край шёлковой ткани. Один пушистый хвост по-домашнему обвивал ножку малыша, остальные восемь рассыпались по покрывалу серебристым веером, чуть подрагивая от удовольствия. Мэн Яо смотрел на сына сверху вниз, и на его губах играла та самая улыбка — мягкая, чуть грустная, с ямочками на щеках. Он тихонько напевал мелодию без слов — колыбельную, которую когда-то пела ему мать в тесной комнатушке дома терпимости. Теперь он пел её своему сыну в покоях главы клана, и в этом была какая-то горькая, выстраданная справедливость. Дверь отворилась почти беззвучно. Лань Сичэнь вошёл и замер на пороге, не в силах отвести взгляд. Он стоял так несколько долгих мгновений, чувствуя, как что-то в груди сжимается — не больно, а тепло, разливаясь до самых кончиков пальцев. Затем он пересёк комнату в несколько быстрых шагов и опустился на кровать позади Мэн Яо. Его руки обвили возлюбленного, ладони легли поверх маленького тельца их сына, прижимая к себе сразу обоих — всю свою семью, всё своё счастье, которое он едва не потерял и которое теперь держал в руках. — Прости, — выдохнул он куда-то в распущенные волосы Мэн Яо, вдохнув их аромат — сандал, травы и что-то неуловимо своё, родное. — Совет затянулся. Я хотел прийти раньше. — Всё в порядке, эргэ, — Мэн Яо чуть повернул голову, и Сичэнь увидел краешек его улыбки. — Мы ждали. Правда, А-Шэн? Малыш, насытившись, оторвался от груди и сонно завозился. Его губки блестели в свете свечи, а глазки слипались. Сичэнь протянул руки и принял сына, укладывая его на своё плечо — осторожно, как величайшую драгоценность. Юшенг издал тихий, довольный звук, причмокнул и спустя несколько мгновений затих, согретый теплом отцовской груди. — Ты сегодня сам его кормил? — спросил Сичэнь, чуть покачивая сына. — А кто же ещё, — в голосе Мэн Яо послышалась лёгкая усмешка. — Я не доверяю его чужим рукам. Разве что твоим. — Он капризничал? — Совсем нет. Слуги сказали, что он просыпался всего дважды, — Мэн Яо поправил край пао, прикрывая грудь. — Он вообще удивительно спокойный. Не в меня. — И не в меня, — тихо рассмеялся Сичэнь. — Мне дядя рассказывал, что я в младенчестве не давал никому спать. — Значит, в кого-то из наших матерей, — Мэн Яо на мгновение замолчал, и его рука накрыла ладонь Сичэня. — Я хотел бы, чтобы они увидели его. Обе. Сичэнь прижался губами к его виску и замер так, просто дыша. Слова были не нужны. Они посидели в тишине ещё немного — пока дыхание Юшенга не стало совсем ровным и глубоким, пока свеча не затрещала, догорая. Тогда Лань Хуань поднялся и отнёс малыша в колыбель, стоявшую в изголовье. Он укрыл сына одеяльцем, поправил защитный талисман, начертанный Сюэ Яном, и постоял мгновение, глядя на крохотное личико, в котором уже сейчас угадывались черты обоих родителей — разрез глаз Мэн Яо и линия бровей Лань Сичэня. Вернувшись к кровати, он сел за спиной Мэн Яо и снова обнял его, притягивая к своей груди. Ладони легли на тонкую талию, пальцы скользнули под край шёлкового пао. — Ты сегодня был прекрасен, — прошептал он, касаясь губами обнажённого плеча. — Когда ты вышел в круг и завязал глаза… я не мог дышать. — Это был всего лишь танец, — голос Мэн Яо дрогнул, когда горячие губы прошлись по изгибу его шеи. — Это был не «всего лишь танец», — пальцы Сичэня потянули за край пао, и ткань соскользнула с одного плеча, открывая бледную, словно лунный свет, кожу. — Ты рисковал всем. Всем, что мы строили. Ради нас. Он стянул пао ниже, и оно упало до пояса, обнажая спину Мэн Яо — узкую, с выступающими позвонками, всё ещё слишком худую после родов. Сичэнь провёл по ней ладонью, и Мэн Яо чуть выгнулся, вжимаясь спиной в его грудь. — Эргэ… — Тш-ш, — Сичэнь поцеловал его в плечо, потом в шею, потом в место за ухом, где кожа была особенно тонкой. — Позволь мне позаботиться о тебе. Он потянулся к своему лбу и снял налобную ленту. Белый шёлк с вышитыми облаками скользнул в его ладонях — тот самый, который он носил с шести лет, который никогда не снимал при посторонних. Сичэнь перехватил запястья Мэн Яо, свёл их вместе и обвязал лентой — не туго, но надёжно, узлом, который не развяжется сам. Лобная лента главы клана Лань на запястьях его возлюбленного. Символ, который в Гусу значил больше любых клятв. Мэн Яо посмотрел на свои связанные руки, и его ресницы дрогнули. Он знал, что это значит. Знал, что эта лента — знак принадлежности, доверия, вечной связи. Его пальцы чуть сжались, ощупывая шёлк. — Ты уверен? — прошептал он. — Я никогда не был уверен ни в чём больше, — ответил Сичэнь. Он подхватил Мэн Яо на руки — легко, словно тот ничего не весил, — и понёс к кровати. Пао соскользнуло окончательно, оставшись лежать на полу бесформенной лужицей шёлка. Мэн Яо обхватил его шею связанными руками, и в этом жесте было столько беззащитности, что у Сичэня перехватило дыхание. Он уложил его на шёлковые простыни и на мгновение замер, глядя сверху вниз. В свете свечей кожа Мэн Яо казалась фарфоровой, волосы разметались по подушке чёрным шёлком, а в миндальных глазах плясали золотые искры отражённого пламени. Связанные руки лежали над головой, открывая его полностью — грудь с тёмными, чуть припухшими от недавнего кормления сосками, плоский живот (лишь едва заметная полоска растяжек напоминала о беременности), узкие бёдра, между которыми уже проступало возбуждение. Девять хвостов рассыпались по постели серебристым облаком. Они жили собственной жизнью — кончики подрагивали, один хвост потянулся к Сичэню и обвил его запястье, притягивая ближе. Сичэнь склонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, давая почувствовать всё, что не мог выразить словами. Мэн Яо ответил сразу, подавшись навстречу, и их губы встретились — сначала мягко, почти робко, а затем всё глубже, всё жарче, пока дыхание не смешалось в едином ритме. Язык Сичэня скользнул внутрь, и Мэн Яо застонал в поцелуй, выгибаясь под ним. Сичэнь раздевал его — вернее, раздевал их обоих, терпеливо стягивая с себя верхнее ханьфу, нижнюю рубаху, пояс. Ткани падали на пол, и вскоре он остался обнажённым, прижимаясь разгорячённым телом к телу Мэн Яо. Кожа к коже. Жар к жару. Он покрывал поцелуями его лицо — лоб, веки, кончик носа, ямочки на щеках, когда Мэн Яо улыбался, не в силах сдержаться. Спустился ниже — к шее, к ямочке между ключицами, где бился пульс. Мэн Яо запрокинул голову, открывая ему доступ, и из его горла вырвался тихий, протяжный вздох. — Эргэ… пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — прошептал Сичэнь, задержавшись губами над его грудью. Его дыхание опалило тёмный сосок, и Мэн Яо вздрогнул. — Не дразни… Сичэнь не стал. Он накрыл его грудь губами — нежно, почти благоговейно, — и Мэн Яо вскрикнул, когда горячий рот сомкнулся вокруг соска. Это было не кормление — это было нечто совсем иное, интимное, запретное, от чего кровь вскипала в жилах. Сичэнь втянул сосок глубже, и на языке появился сладковатый привкус — молоко, то самое молоко, которым Мэн Яо только что кормил их сына. Он пил его, не отрываясь, и Мэн Яо стонал, комкая связанными руками простыни над головой. Его бёдра непроизвольно подались вверх, тёрлись о бедро Сичэня, и влажный след на коже выдавал его возбуждение с головой. — Эргэ… — всхлипнул он, когда Сичэнь перешёл ко второй груди, уделяя ей то же внимание — поцелуи, лёгкие укусы, язык, обводящий сосок по кругу, прежде чем снова втянуть его в рот. — Ты… ты пьёшь… — Ты вкусный, — прошептал Сичэнь, на мгновение оторвавшись. Его губы блестели, на подбородке осталась капелька молока, и он слизнул её, глядя Мэн Яо прямо в глаза. — Я хочу тебя всего. Без остатка. Мэн Яо выгнулся дугой, когда губы Сичэня прошлись по его рёбрам, по животу, задержались на полоске растяжек, целуя каждую. Хвосты на постели заметались, один обвил талию Сичэня, другой скользнул по его спине, третий забрался в волосы, путаясь в длинных прядях. Сичэнь целовал его бёдра — внутреннюю сторону, самую нежную, где кожа была тонкой и чувствительной. Мэн Яо дрожал, его дыхание срывалось на стоны. Связанные руки вскинулись, лента натянулась, но не порвалась — гусуланьский шёлк выдерживал многое. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал Сичэнь, нависая над ним и глядя в затуманенные желанием миндальные глаза. — Представляю, — улыбнулся Мэн Яо, и его ямочки на щеках проступили особенно отчётливо. — А теперь… — он чуть развёл бёдра, приглашая, — перестань сдерживаться. Сичэнь вошёл в него медленно, плавно, давая привыкнуть. Мэн Яо всхлипнул, принимая его, и его тело раскрылось навстречу — горячее, тесное, ждущее. Связанные руки вскинулись, пальцы вцепились в край подушки, лента скользнула по запястьям. Хвосты ожили — два обвили бёдра Сичэня, притягивая ближе, не отпуская, остальные заметались по постели, сбивая простыни в беспорядок. — А-Яо, — выдохнул Сичэнь, на мгновение замирая, чтобы продлить это ощущение — быть внутри него, чувствовать его жар, его дрожь. — Двигайся, — шепнул Мэн Яо, и его голос сорвался. — Прошу тебя… Он начал двигаться. Медленно, глубоко, с каждым толчком погружаясь всё глубже. Мэн Яо всхлипывал в такт, его стоны становились громче, он уже не сдерживался — полог тишины был активирован заранее, и теперь он мог кричать сколько угодно. И он кричал — от наслаждения, от переполнявших его чувств, от того, что больше не нужно было прятаться. Сичэнь наклонился, не прерывая движений, и снова поймал его губы. Поцелуй вышел смазанным, рваным — они дышали друг в друга, глотали стоны, сплетались языками. Мэн Яо обхватил его торс ногами, скрестив лодыжки на пояснице, и Сичэнь застонал, чувствуя, как его сжимают изнутри. — Ещё… — прошептал Мэн Яо, царапая связанными руками его плечи. — Ещё, эргэ… И Сичэнь дал ему. Он ускорился, и теперь каждый толчок был резким, глубоким, выбивающим воздух из лёгких. Кровать заскрипела в такт их движениям. Свеча догорела и погасла, оставив их в темноте, где были только жар, и шёпот, и серебристое свечение девяти хвостов, обвивавших их, словно кокон. Мэн Яо притянул Сичэня к себе — так близко, что между их телами не осталось и цуня. Его губы коснулись самого уха, дыхание опалило кожу. — Эргэ, — прошептал он, и его голос дрожал от близости разрядки, — я хочу подарить тебе дочь. Сичэнь замер на мгновение, заглянув в его глаза. В темноте они блестели — влажные, распахнутые, полные такого чувства, что сердце сжималось. — А-Яо… — Я серьёзно, — Мэн Яо улыбнулся, и даже в темноте Сичэнь знал, что на его щеках сейчас проступили те самые ямочки. — Сделай это, и я подарю тебе дочь. Я хочу увидеть её глаза — твои глаза — в маленьком личике. Хочу, чтобы у А-Шэна была сестра. Я хочу… хочу подарить тебе то, чего ты достоин. — У меня уже есть всё, чего я достоин, — прошептал Сичэнь, и его голос надломился. — Ты. И он. И… — И она, — закончил Мэн Яо. — Будет. Сичэнь поцеловал его — глубоко, неистово, — и задвигался снова, теперь уже без сдержанности. Он чувствовал, как Мэн Яо сжимается вокруг него, как его стоны становятся громче, как хвосты сплетаются вокруг них, скрывая от всего мира. И когда Мэн Яо выгнулся дугой с громким, сорванным криком, изливаясь между их телами, Сичэнь последовал за ним — через три, четыре, пять резких толчков, заполняя его своим семенем, отдавая всего себя без остатка. Он рухнул на него, тяжело дыша, и Мэн Яо принял его вес, обнимая связанными руками, укрывая хвостами. Они лежали так долго, пока дыхание не выровнялось, пока сердца не забились в унисон — два нефритовых браслета на их запястьях соприкоснулись с тихим мелодичным звоном. — Я люблю тебя, — прошептал Сичэнь куда-то в его ключицу. — Я знаю, — ответил Мэн Яо, и Сичэнь почувствовал его улыбку кожей. — Я люблю тебя тоже. Он развязал ленту — осторожно, чтобы не сделать больно, — и на запястьях Мэн Яо остались лёгкие розовые следы. Сичэнь поцеловал каждый, а потом снова притянул его к себе, укладывая голову на свою грудь. Хвосты укрыли их обоих, словно одеяло. Где-то в колыбели мирно спал их сын. А где-то глубоко внутри Мэн Яо уже зарождалась новая жизнь — или ещё нет, этого они пока не знали, но это было не важно. Важно было то, что они были вместе. Свечи догорели. Луна за окном залила покои серебряным светом. И в этом свете, на смятых шёлковых простынях, среди девяти лисьих хвостов, спали двое — глава клана Лань и его истинная пара, его возлюбленный, его луна и звёзды, его Мэн Яо.