Ласковый Ветерок Океана Полыни

Тишина в купальнях стояла такая глубокая, что слышно было, как капли воды срываются с нефритовых сводов и разбиваются о каменный пол. Горячий пар поднимался от поверхности бассейна, застилая воздух влажной дымкой. Свет магических сфер, развешанных под потолком, был приглушён до мягкого золотистого сияния. В такой обстановке сам воздух казался тягучим, обволакивающим, навевающим дрёму. Тишину прорезал громкий всплеск. Сяо Синчэнь грудью упал на каменный край купальни, и его пальцы судорожно вцепились в нагретую плиту. Камень крошился под побелевшими костяшками, стирая породу в порошок — тонкая мраморная пыль осыпалась в воду. Губы даоджана были приоткрыты в беззвучном крике, глаза зажмурены, с мокрых кончиков волос срывались капли. Он не мог больше опираться на руки — локти подкосились, и он рухнул грудью на тёплый камень, чувствуя, как внутри него пульсирует жар, заполняющий до самого горла. Тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь — от каждого движения, от каждого ритмичного толчка, проникающего так глубоко, что темнело в глазах. Четырёхпалая рука зарылась в его волосы на затылке, сжимая мокрые пряди в кулак — не грубо, но властно, заставляя приподнять голову. Другая рука лежала на талии, удерживая его на месте, не давая соскользнуть в воду. — Даоджан, — голос Сюэ Яна раздался прямо над ухом, горячий шёпот, от которого по позвоночнику пробегали искры. Он резко погрузился глубже, и Синчэнь вскрикнул — тихо, сквозь зубы, всё ещё пытаясь сдерживаться. — Ты такой тугой... Неужели ты скучал по мне так же сильно, как я по тебе? Синчэнь не ответил — только выдохнул сдавленно, когда очередной толчок достиг той самой точки внутри него, от которой перед глазами вспыхивали белые искры. Его тело отвечало за него — оно раскрывалось навстречу, принимая его целиком, сжимаясь в сладких спазмах. Там, под водой, Сюэ Ян вбивался в него с размеренностью и силой, которую невозможно было ожидать от того, кто совсем недавно родил четверых. Его либидо, резко возросшее после родов, требовало выхода — и он навёрстывал всё то удовольствие, которого был лишён за долгие месяцы беременности, ведь Сяо Синчень напрочь отказывался прикасаться к мужу, пока тот не поправится полностью. — Сюэ Ян... — выдохнул Синчэнь, и его голос дрогнул, сорвался на тихий стон. — Что, даоджан? — Сюэ Ян замедлился, почти полностью выходя из него, и Синчэнь заскулил от потери наполненности. — Хочешь больше? — Да... — это слово прозвучало почти молитвой. — Пожалуйста... Сюэ Ян улыбнулся, сверкнув клычками, и вошёл снова — одним резким, глубоким движением, от которого вода взметнулась и выплеснулась через край. Синчэнь закричал — теперь громче, уже не в силах сдерживаться. Этот крик разнёсся под нефритовыми сводами, и эхо подхватило его, разнося по всем уголкам купальни. Сюэ Ян опустил взгляд — туда, где их тела соединялись, скрытые водой. Он смотрел, как его естество исчезает в теле даоджана, и это зрелище заставляло его двигаться быстрее, жёстче. После месяцев, проведённых в роли принимающего, возможность быть сверху, брать самому, чувствовать, как Синчэнь сжимается вокруг него, дарила ни с чем не сравнимое наслаждение. — Ты такой горячий внутри, — шептал он, наклоняясь к самому уху Синчэня, кусая мочку, зализывая место укуса. — Такой узкий... Я чувствую, как ты дрожишь. Тебе нравится, да? Нравится, когда я беру тебя? — Да... — Синчэнь всхлипывал, пальцы крошили камень. — Да... А-Ян... — Что «А-Ян»? — он снова замедлился, дразня. — Не останавливайся... — голос Синчэня сорвался на шёпот. — Умоляю... И Сюэ Ян не остановился. Его бёдра двигались в неустанном ритме — глубокие, размашистые толчки сотрясали тело даоджана. Вода вокруг них бурлила, расплёскиваясь через края купальни. Пар окутывал их влажным коконом, скрывая от всего мира. Синчэнь больше не пытался сдерживать стоны. Они срывались с его губ — тихие, протяжные, полные такого наслаждения, что у Сюэ Яна перехватывало дыхание. Он знал тело мужа до последнего цуня. Знал, под каким углом нужно войти, чтобы Синчэнь выгнулся дугой, хватая ртом воздух. Знал, с какой силой сжать его бёдра, чтобы тот застонал громче. Знал, куда поцеловать — ямочку за ухом, — чтобы из горла даоджана вырвался тот самый звук, беспомощный и счастливый одновременно. — Посмотри на меня, — приказал Сюэ Ян, и Синчэнь повернул голову, встречаясь с ним взглядом. Его глаза — чистые, светлые — сейчас были затуманены желанием, ресницы слиплись от влаги. — Вот так. Я хочу видеть твоё лицо. Хочу видеть, как ты кончаешь. Синчэнь всхлипнул и закрыл глаза — но послушно, как всегда послушно ему. Сюэ Ян ускорился, и теперь каждый толчок выбивал из даоджана короткие, отрывистые звуки. Четырёхпалая рука на его затылке ослабила хватку и вместо этого зарылась в мокрые волосы, поглаживая, успокаивая. — Давай, — прошептал Сюэ Ян, чувствуя, как тело Синчэня начинает сжиматься вокруг него, как его дыхание становится рваным, поверхностным. — Я держу тебя. Отпусти себя. Отпусти. Синчэнь закричал — в голос, без стеснения, — когда разрядка накрыла его с головой. Его тело выгнулось дугой, камень под пальцами треснул, и осколки посыпались в воду. Сюэ Ян вбился в него ещё несколько раз — резко, глубоко — и последовал за ним, изливаясь горячим семенем, чувствуя, как спазмы чужого оргазма выжимают его до последней капли. Он рухнул на спину Синчэня, тяжело дыша, и оба замерли на несколько долгих мгновений, приходя в себя. Вода успокаивалась, переставая плескаться через края. Пар оседал на разгорячённых телах. Сюэ Ян выскользнул из него — медленно, осторожно, — и Синчэнь тихо застонал от потери наполненности. Несколько мгновений они просто лежали так — даоджан на тёплом камне, Сюэ Ян у него на спине, прижимаясь щекой к мокрым волосам мужа. А затем Сюэ Ян скатился в сторону и потянул Синчэня за собой обратно в воду. Он устроился у него на груди, положив голову на плечо, и его пальцы начали выводить на влажной коже задумчивые узоры — круги, линии, иероглифы, которые он не решался произнести вслух. Синчэнь обнял его одной рукой, придерживая на себе, и поцеловал в макушку. — Я люблю тебя, — тихо сказал он. — Я в курсе, — хмыкнул Сюэ Ян, но его пальцы дрогнули, сбиваясь с узора. — Я тоже тебя люблю. Дурак. Они замолчали. В купальнях снова воцарилась тишина — теперь уже уютная, наполненная их дыханием и тихим плеском воды. — Как думаешь, — задумчиво произнёс Сюэ Ян, и его палец вывел на груди Синчэня иероглиф «ярость», — старейшина Лань уже знает? — О чём именно? — Синчэнь чуть повернул голову, глядя на мужа. — О том, что спутник его драгоценного племянника — не какой-то там безродный мальчик из борделя, а сам Ляньфан-Цзюнь, — Сюэ Ян растянул губы в хищной улыбке. — слухи то быстро расходятся. Как бы Мэн Яо не юлил, а внешность он полностью поменять не сможет. Я бы дорого отдал, чтобы увидеть лицо старика, когда он узнает. — Думаю, ещё не знает, — Синчэнь вздохнул. — Цзэу-Цзюнь сказал, что хочет постепенно подготовить его. — Постепенно? — Сюэ Ян фыркнул. — Да он в гроб сляжет. Ты представляешь, какая это будет картина? «Дорогой дядя, я женюсь на Мэн Яо. Да, на том самом. Нет, он не умер. Да, у нас уже есть сын. И да, мы планируем ещё дочь. С любовью, твой племянник Лань Хуань». Синчэнь тихо рассмеялся, и его смех эхом разнёсся под сводами купальни. — Ты слишком жесток к старейшине Лань. — Я реалист, — Сюэ Ян перевернулся, укладываясь подбородком на грудь мужа, чтобы видеть его лицо. — Этот старик всю жизнь только и делал, что строил из себя блюстителя нравственности. А теперь его драгоценный Первый Нефрит, его гордость и надежда, притащит в Облачные Глубины бывшего Верховного заклинателя. Убийцу. Интригана. Сына шлюхи. — А-Ян, — Синчэнь чуть нахмурился. — Не называй его так. И Мэн-сюна тоже. — Ладно, ладно, — отмахнулся Сюэ Ян. — Но сути это не меняет. Старейшина Лань будет в ярости. Он, наверное, уже сейчас чувствует, что что-то не так. Сидит там в Гусу, пьёт свой чай, медитирует — и вдруг его пробирает дрожь. «Что-то грядёт», — думает он. А это всего лишь Ляньфан-Цзюнь примеряет налобную ленту. Синчэнь покачал головой, но в его глазах плясали искорки смеха. — Думаю, Второй господин Лань поможет смягчить удар. И господин Вэй. — Вэй Усянь? — Сюэ Ян расхохотался. — Да он, наоборот, будет только подливать масло в огонь! Он же обожает хаос. Ты видел его лицо, когда Мэн Яо снял вуаль на совете? Он выглядел так, будто ему подарили самый большой фейерверк в Поднебесной. Нет уж, даоджан, Вэй Усянь не поможет смягчить удар. Он принесёт хворост для костра. Синчэнь не выдержал и рассмеялся в голос, и этот смех — свободный, лёгкий, каким он смеялся очень редко — разлился по купальням, отражаясь от сводов. — Ты несносен, — сказал он, отсмеявшись. — Я честен, — поправил Сюэ Ян. — Но знаешь, что самое смешное? Если старейшина Лань всё-таки примет Мэн Яо — а он примет, потому что деваться ему некуда, — то представляешь, какая у нас будет семья? С одной стороны — два Нефрита Гусу Лань и их супруги: Старейшина Илина и бывший Верховный заклинатель. С другой — мы с тобой. Святой даоджан и босяк из Куйчжоу. — И четверо наших дочерей, — добавил Синчэнь. — И четверо наших дочерей, — эхом повторил Сюэ Ян, и его голос неожиданно смягчился. — И сын Мэн Яо. И будущая дочь Мэн Яо. И будущий ребёнок Вэй Ина. — И А-Цин с Цзыченем. — И А-Цин с Цзыченем, — согласился Сюэ Ян. — Да, и эти двое тоже. Глава Пристани Лотоса с его веерным любовником. Глава Ланлин Цзинь со своими двумя супругами. Знаешь, даоджан, — он снова опустил голову на грудь Синчэня, прислушиваясь к ровному биению сердца, — я никогда не думал, что у меня будет семья. Настоящая. Большая. Шумная. — Я тоже, — Синчэнь погладил его по мокрым волосам. — Но теперь она у нас есть. Сюэ Ян ничего не ответил, но его пальцы снова начали выводить на коже Синчэня невидимые знаки — и теперь это были иероглифы «дом», «семья», «любовь». В купальнях царила тишина. Где-то вдалеке, за стенами Башни Золотого карпа, занимался рассвет. Где-то в покоях ордена Цзинь спали их дочери в окружении служанок и адептов. Где-то в Гусу старейшина Лань, ещё не подозревающий о грядущем, перебирал бумаги и хмурился, сам не зная почему. А здесь, в горячей воде, освещённые мягким светом магических сфер, лежали двое — святой даоджан и бывший убийца, и между ними больше не было ни теней прошлого, ни страха перед будущим. Только тишина, и тепло, и узоры на коже, которые невозможно было стереть.