От моря до моря

Несмотря на то, что новый старт для землян должен был начаться со смертью Рейвен Рейес, едва ли бы это стало чем-то «новым», не говоря уже о старте. Но на привлекательные линии компании все покупаются, поэтому кто она такая, чтобы судить. Последние полчаса прошли в тесной камере — что-то больше общее с клеткой, действительно — и связанной в одних запястьях. С тех пор как с калеками они, очевидно, не трудились, дальше чем связанные запястья дело не дошло. Ее просто толкали в спину, подводя к столбу, всему в отметинах от десятков таких «новых стартов». Рейвен бы отбивалась — она знала, что она бы отбивалась. Всеми силами, до тех пор, пока все дыхание не выбьется. Если бы у нее только осталась хоть единая доля силы воли, после суток в камере, подпитываемая суеверным страхом, что если она вздохнет чуть глубже, если протянет ногу чуть дальше, то стены рухнут на нее. Она была почти уверена, что то место, куда ее запихнули, раньше называлось винным погребом. Объяснило бы несуразно крошечный размер и ряды полок, занимающих еще больше пространства. Она бы сейчас не отказалась от вина. Даже от той дряни, что сооружал Монти у челнока, на День Единства и на пару особенных ночей, чисто символических и перед битвой. Последней. Той, от которой она получила хромающую ногу. С каким-то абсурдным чувством Рейвен поняла, что никогда толком не выпивала в компании друзей с больной ногой. Не со времен пожара, ни тем более после прибытия в клан Луны — те дни знаменовались беспрерывной работой и самонагружением. Никогда уже и не выпьет, собственно. Это не могло быть хорошо, но и слишком плохим больше не казалось. Пыль из подвала совершенно затуманила ее здравый рассудок — если у нее таковой имелся изначально. Поход к столбу казался абсурдным. Толпа вокруг была несуразной. Ее собственные, едва волочащиеся ноги и асфальт под ними и вовсе были карикатурными. Веревки, которыми ее привязали к столбу — несущественными. Она дернула рукой только чтобы ее запястье болезненно вывернули, и Рейвен вскрикнула. Лучше умереть с каким-то понятием чести. Хотя было бы за что здесь умирать, если ничего больше не осталось. Если это то, как выглядит жизнь среди землян… Может, оставшимся у Луны подросткам и лучше, если их перережут в кровавой бойни. Это казалось более милосердным, с места-то Рейвен в качестве козла отпущения. Она не знала, что должно происходить дальше. Она не видела Луну с тех пор, как та сказала «подыграть» этим ублюдкам, а доверять Рейвен больше никому не могла. Больше, очевидно, и не Луне. Не то чтобы это имело большое значение. Она не знала, снова ли это начало моросить, или раздражающая влага на щеках это ее собственная проблема. Пара холодных капель ударила по плечам. Нет, это дождь. Рейвен хмыкнула и уставилась на серые нависшие тучи. Казалось, что время близилось к вечеру, но Рейвен была почти — почти — уверена, что сейчас должно быть утро, едва ли после полудня. Она пыталась не высматривать в толпе знакомые лица для поддержки, потому что знала, что их там не будет. Иначе это была бы очень извращенная, больная ситуация. Она упорно отказывалась думать о Финне. Это было просто, учитывая, что она сейчас не могла думать не о чем, кроме того, что она состоит из ваты — ее конечности, ее язык, ее мозг, всё. Она поняла, что время настало, когда толпа начала шевелиться. Господи, это действительно большая толпа. Рейвен сомневалась, что там собрались только те, кому нечем заняться в это время. Шепот — детали которого она совершенно не хотела слышать — превратился в ропот на повышенных тонах, возбужденный, неконтролируемый. Она помнила, однако, казнь Финна. Обсуждения способов казни. Прежде, чем они пришли к заключению о стрельбе, они раздумывали над старой техникой — порезы мечами, от каждого посла-представителя клана. И осознание пришло с первым порезом по ее ребрам от руки мужчины с песочными волосами и со шрамом, пересекающим его глаз. Она вздрогнула и поморщилась, едва сдерживая желание свернуться в клубок прямо у столба. Кровь пропитывала рубашку, и контраст был на удивление омерзительным по сравнению с холодными каплями дождя на ее плечах, на ее потных волосах и лице. Осталось одиннадцать. По крайней мере ей не придется терпеть последний финальный удар мечом в сердце от Командующей, и вероятно она быстрее умрет от потери крови раньше, чем они доберутся до последнего добродеятеля. Было неприлично скрючиваться на собственной казни, и Рейвен делала все, что в ее силах, чтобы ее лицо перестало вздрагивать каждый раз, как она открывает глаза. По крайней мере ее руки прочно связаны, и она не может осесть на землю, потому что она не доверяла больше своим коленям. Восемь. Возможно. Рейвен сглотнула желчь с языка при чувстве, как разошедшаяся кожа под ее рубашкой начинает шевелиться, стоит очередной капле воды попасть на открытый порез. Скоро, скоро, пожалуйста. Рейвен сомневалась в собственной возможности дышать чем-то, кроме странно раскаленного воздуха, в котором не было ни доли кислорода. Покончите с этим. Ее молитвы — как всегда — не были услышаны. — Остановите это! И тогда — все стихло. Рейвен могла услышать треск ветки из подлеска неподалеку, даже сквозь шум собственной крови в ее ушах. Она устремила еще слегка любопытный, но уже смутный и безразличный взгляд в сторону источника звука. И девушка, совсем юная в самом деле, на другой стороне баррикад из человеческих тел выглядела почти также плохо, как Рейвен. Судя по всему, она вышла из Башни, а не со стороны площади, потому что конечно они держали Командующую где-то в темных подземельях огромного сооружения. Потому что сейчас перед ней стояла не Лекса, о которой она слышала рассказы о Кларк, но Командующая, о которой она слышала тихий благоговейный шепот среди постояльцев местных лавок и таверн. И бледность Командующей можно было списать одновременно и на всю вопиющую болезненность ее состояния, и на ярость на ее лице. Рейвен сглотнула, совершенно не зная, чего ожидать дальше. Кровь мешалась с водой, образовывая прямо на ее рубашке странную полу-теплую смесь, как эти дрянные чаи из сломанных, никогда не кипящих до конца чайников. — Что здесь происходит? — о грубость в ее голосе можно было бить предметы, и у Рейвен появилось это почти забытое чувство благоговейного подсознательного ужаса в ее исполосованной груди. Несмотря на то, какой очевидной неконтролируемой стихией земляне являются и доказали себя таковыми всего несколько минут назад, сейчас они стояли, словно группа провинившихся дошкольников перед одной-единственной больной юной женщиной. Что было почти смешно — то, как инстинктивно и бессознательно это происходило. Поколения фанатизма сделают это с людьми. Но потом и это исчезло. И прошла волна чего-то, подозрительно напоминающего подозрения и скептицизм, только с легкой примесью облегчения. Народ был недоволен «воскрешением» своей Командующей, и у Рейвен было плохое предчувствие на этот счет. Она могла бы подумать об этом подробнее, если бы не истекала кровью в этот самый момент. В глазах все мутило — и от дождевой воды, застилающей глаза, и от того, что она, наконец, теряет сознание. Может, это все наконец-таки закончится сейчас. Она устала. — Командующая… — ступила вперед женщина, одна из послов, что еще не сделала свой надрез на истощенном теле Рейвен, как на набитой органами беспомощной пиньяте. Рейвен фыркнула. Абсурд. — Как давно вы… — начал тот, что первым ступил в очередь. Рейвен теперь не могла разглядеть порядок, в котором они подходили с собственными мечами, не могла их видеть как послов и представителей кланов, только мучителей с порядковым номером. Одним из них должна была быть Луна. Той все еще нигде не было видно. Где ее черти носят? — Почему, стоит одной критической ситуации произойти, когда я не способна решить ваши проблемы, как вы бежите искать виновных и казни первых попавших под руку? — Лекса звучала безразлично, ровно, и ее голос разносился над тихой площадью громовыми раскатами, и своей бледной, хрупкой, совершенно безоружной фигурой возвышалась над толпой людей, с детства обученных убивать. Дело было не в том, что у нее было оружие, или у нее были охранники, или у нее был рычаг давления и дело даже не в гребаном чипе. Она была выше их. Не чувствовать это — все равно, что смотреть на солнце и утверждать, что это ночь. Рейвен кашлянула, и к счастью все внимание было приковано не к ней — в этот раз. Корчиться от боли в луже собственной крови на глазах сотен людей было более чем неловким опытом. — Как убедительно вовремя Командующая решила вступиться. Эту женщину Рейвен никогда не видела. За шрамами на ее лице и боевым раскрасом Азгеды, там наверняка была даже девушка не старше Рейвен, темные волосы заплетены в косы. Лекса оскалилась, единственная трещина в ее непроницаемом лице, ускользнувшая из-под контроля. — Я ничего не решала, и в том случае, если… — Потому что крайне странно, — продолжала наступать девушка, фигурально и буквально, в направлении Лексы, — что вы пережили отравление. Хотя яд должен был убить здоровую лошадь, что, простите, вызывает вопросы. Снова шепот. Выше. Тревожнее. Возбужденно. Рейвен подташнивало. Она прикрыла глаза, потому что земля под ногами начала крутиться. — Кто сказал? — кинула Лекса в ответ, безэмоционально, но ее поджатые губы и неестественно прямая спина говорили сами за себя. Она все еще была в мягких штанах, в которых в этих краях наверняка спят, и в легкой рубашке. После того, как проснулась, она явно не задумывалась о смене гардероба — что, хотя и явно уважительная черта, сейчас выглядела как-то не к месту. — Что? — девушка нахмурилась, и Рейвен чувствовала ее замешательство через всю площадь. — Отвечай на вопрос, Онтари, — непроницаемый тон Лексы начал сдавать позиции. — Кто сказал, что яда достаточно, чтобы гарантированно убить. — Но это имеет смысл, — подал голос, очевидно, посол из Азгеды, тот со шрамом на глазу и раздражающе высоким голосом. — Почему как только под угрозу попадает жизнь очередной маленькой небесной девочки, Командующую не сдерживает даже сама смерть. Рейвен плюнула бы ему в лицо, если бы не веревки и ватные ноги. — Да, убедительно вовремя подоспела. — И продолжает защищать небесных. — После всего-то, что они натворили. — У нее всегда было слабое место на девочек, упавших с неба. — Может, и отравления не было вовсе. — Ну, а ты можешь ее винить? Позиции как лидер она сдает, нужно как-то снова завоевать доверие народа. — Подстроенное отравление ради жалости? — Так сработало с Троем. И с первой вольностью, слухи распространились, как лесной пожар, и ничего уже не могло его остановить. Лекса облажалась в тот самый момент, как выскочила из лазарета, чтобы спасти Рейвен в самом разгаре веселья. Не забирайте любимые игрушки у толпы. Лекса это знала. Онтари это знала. — Чтобы разрешить очевидный конфликт интересов… — Онтари сделала уверенный шаг, второй, так, словно она точно знала место, куда должны ступать ее ноги, так, будто это было предписано и она это знала — Рейвен научилась различать фанатиков за километр. — Я предлагаю мирное решение. Лекса на секунду прикрыла глаза и вздохнула, и простой жест придал ей лет на десять больше, чем ей было в самом деле. Или дело в игре теней и отравлении. — Я бросаю тебе вызов, — Онтари произнесла с ноткой насмешки, если и вовсе не иронии, будто слова были строчками какой-то глупой школьной сценки, и примирительно подняла руки. — И пускай твои подданные увидят, действительно ли ты все еще достойна звания Командующей. И Лекса знала, что этот день однажды настанет — Рейвен видела это по ее опущенным плечам и сжатой челюсти, вид смирения с оттенком бушующей под кожей тревожности. — Я принимаю вызов. И Рейвен знала, что если Лекса не погибла из-за яда, то эта битва точно будет ее концом. Как и для всего небесного народа. *** — Кларк, мы должны это обсудить. — Здесь нечего обсуждать. — Кларк… — Это не то время, Беллами, — она тяжело выдохнула, едва повернувшись к нему лицом. — Харпер и Миллер не продержаться долго с отвлечением с этим маленьким скандалом на кухне, нам нужно шевелиться. — Можете вы оба заткнуться, при всем уважении? — Монро говорила в полголоса, не отрывая взгляда от компьютера. Она клялась, что Монти ей рассказывал о принципах работы и она часто ковырялась в технике у Луны и здесь, в горе. Техническая комната, не отмеченная на картах горы, была едва освещена светом экранов, расположенных буквально везде. В ней расположилось всего шесть человек — Беллами, Кларк, Монро и трое неизвестных охранников-возможно-техников без сознания, которых они могли видеть в столовой, иначе откуда это чувство того, что они где-то пересекались? Если у них когда-нибудь снова будет общий завтрак, он будет крайне неловким. Вся диверсия произошла в эмоциональной горячке — а какой иначе она могла быть? У них не было времени на размышления «стоит-не стоит», и уж точно не было права на сомнения. Эти люди что-то знали. И они скрывают это. И они прячут гребаные выходы на картах-брошюрах. И Кларк и Беллами провели двое суток в почти абсолютном умиротворении, и любое его нарушение вело только к нездорово всепоглощающему желанию сделать что-то. И однако им доверились те, кто должны были. Остальные не имеют значения, не сейчас. Они бы не обнаружили существование этой комнаты, если бы не спонтанная паническая атака у Беллами в галерее и не попытки Кларк найти место потише. И получила она только еще больше проблем. В конце концов, она обещала пару спокойных дней. Пара дней истекли. Кларк хмурилась в сторону Беллами по другую сторону от Монро, сидящей между ними, и больше не произнесла не слова. Сама Монро, однако, хмыкнула. — Что? — спросил Беллами, намеренно игнорируя напряжение в комнате. — Странно, — задумчиво ответила Монро, больше словно бы говоря сама с собой. — Названия этих записей другие. — В каком смысле? И тогда Монро молча кликнула на первый же файл в группе. Изображение на самом крупном экране, прямо перед их лицами, сменилось, взамен представляя вид на Аркадию, на ее опустевшие останки. Кларк сглотнула. Беллами отвел взгляд. Еще один нечленораздельный звук со стороны Монро. Чуть более смятенный, и, если бы Кларк не знала Монро лучше — испуганный. Изображение снова сменилось. В этот раз — просторное помещение, забитое клетками. В скудном освещении можно было едва разобрать человеческую ногу здесь, руку тут, истощенное лицо там. Цепи. Столики с медицинскими приборами и наручниками. — И что теперь? — голос Беллами едва выше шепота. Кларк сделала единственную вещь, которая в тот момент имела смысл. Она потянулась к радио.