От моря до моря

Помещение было затхлым и темным; самым подходящим для подобного рода встреч. Лекса держала спину прямо, несмотря на желание свернуться в клубок и спрятаться от пронизывающего ветра, и она задрала подбородок высоко, зная, насколько бледной ее кожа выглядит в свете свечей. Ничего веселого в этой части политики, где ей приходилось изображать из себя машину, непоколебимую статую. Она сглотнула желчь с языка. И только тогда, она подошла к темной фигуре за угловым столиком — скорее едва держащаяся на деревянных ящиках несуразная конструкция, которая чудом тут стоит. У Роана действительно не было чувства страха, как люди и говорят, если он добровольно за это сел. Скользнув за столик и не пытаясь делать это незаметно. Наоборот, она убедилась, что ее шаги достаточно четко эхом отражаются от пустых облезлых стен. Она сложила руки на столе и подалась вперед, Роан молча откинулся к стене, взял минуту, чтобы окинуть Лексу взглядом с ног до головы. — Десять минут, — он наконец произнес бесцветно. — Говори. Лекса едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Окинула Роана критическим, скучающим взглядом, намеренно медленно, намеренно вытягивая каждую тихую, напряженную секунду. — Мне жаль насчет отравления Найи. Такая неудача. Роан не комментировал, сконцентрировав взгляд на стол, будто он мог его прожечь. Лекса знала, что может закончить эту дискуссию раньше, чем десять минут. Она побарабанила ногтями по шероховатой поверхности стола. — Смело с моей стороны предположить, что это значит, что люди больше не боятся Азгеду? — Лекса пожала одним плечом, едва заметно в игре теней и двойственных контекстов. — Особенно после того, что Найа сделала с Флоукру и небесными детьми. После многих годов опыта Лекса знает этот взгляд — не только на лице Роана, но и на любом другом. Она узнает этот взгляд и при непроходимом ливне и в скудном полумраке при свете выгорающих старых свечей — взгляд кого-то отчаянно желающего воткнуть ей нож в глотку, но сдерживающийся. Иногда за отсутствием самого ножа под рукой, иногда из-за здравого смысла. Иногда ни первое, ни второе не останавливали тех, с кем Лекса вела переговоры, но забавные инциденты давно в прошлом. — Что ты хочешь? — вместо этого поинтересовался Роан мрачно, руки показательно на столе. Лекса не шевельнулась, не отвела взгляда. Слова спали с ее губ тяжелым весом, и она едва не поморщилась от кислого послевкусия. — Отменить бой. Слова Найи звенели гребаном колоколом в ее голове, повторяясь и отскакивая от ее висков как теннисные мячики. «Назначенный бой не может быть отменен ни в каких обстоятельствах». Ожидаемо, Роан фыркнул. — Хочешь найти простой выход? Не ожидал от тебя, Командующая, — не в первый раз в ее жизни ее титул выплюнули ей в лицо, как оскорбление. Лекса сделала глубокий вдох, контролируя собственное сердцебиение. Она давно не теряла контроль над собственным телом во время переговоров и уж точно не собирается начать сейчас. — Сорок лет назад, два поколения Командующих назад, назначенный бой был отменен по взаимному договору. Два клана объединились, — начала Лекса беспристрастно, пересказывая старую историю так, будто может преподавать по ней уроки. — Была длительная война за ресурсы, и бой должен был все решить, но оба участника поздно осознали, что стало только хуже. Народ был на взводе. Беспорядки. Ничего из этого не могло помешать тому простому факту, что лето было засушливым, и народ эта битва бы не успокоила. Поэтому, они пошли на перемирие. — Это было оправдание, — категорично отмахнулся Роан, прищуриваясь, сцепляя пальцы в замок. Лекса видела раньше подобное. Она теряет его внимание — ненадолго, так или иначе. — Какое есть у тебя? — Война с горой Везер, — она наклонилась вперед, уронила голос так, будто рядом есть слушатели — незванные, во всяком случае. — У них есть наши люди, включая твоих солдат. И впервые за все время нашего сосуществования, у нас есть свои люди внутри, которых не держат там, как пленников. У нас есть возможность победить. За сотни лет. Мы войдем в историю, как альянс, сразивший гору Везер и не только победивший, но и сумевший забрать своих людей. Я уже не говорю о том, чтобы обезвредить угрозу Жнецов раз и навсегда. Она знала, что то, что она говорит, подозрительно походило на сказки. Неправдоподобную уловку, если совершенно не откровенную ложь. Она бы не повелась. Роан, однако, не зацепился за целую гору нереалистичных обещаний, но за одну небольшую деталь, которая должна была ускользнуть от его внимания, но конечно, не прошло мимо. Конечно. — «Свои люди внутри»? — Небесные были давным-давно приняты в союз. — Некоторые бы согласились, что в свете последних событий сделка больше не имеет веса. — Если бы меня волновало мнение некоторых, я бы не стала Командующей, не думаешь? Роан выпрямился, локти на столе, голова слегка склонена к плечу. — Тем более, — продолжает Лекса, осознавая, что это решающий момент. После она будет знать наверняка, превратится ли ситуация с этого момента в еще большую выгребную яму, — сдается мне, людей не устраивает, что Найа решила отправить свой вооруженный отряд на кучку беззащитных детей во время Церемонии, пока никого из лидеров не было рядом. Бедные выжившие дети прятались несколькими уровнями ниже, боясь, что если подадут признаки жизни, то будут следующими. Неделю или около того? Как в старые добрые времена начала правления Найи. Подлый ход с ее стороны. Ей могли бы сказать это в лицо, с тех пор, как этот поступок Азгеды вселяет больше не страх, но праведный гнев… если бы она сейчас была в сознании, во всяком случае. Здесь была угроза в ее словах, и здесь было обещание. И Роан знает, что она достаточно упряма, чтобы придерживаться обоих. Сквозняк пронесся по полу, взметая листья и мусор и пыль, заставляя свет немногочисленных свечей дрожать. Затяжные, жалобные звуки шли словно из щелей в бетоне, даже если сознательно она знала, что дело было в ветре, а не чем-то потустороннем. Она ждала, затаив дыхание и не смея шевелиться, будто только от этого может зависеть все. Роан вздохнул, будто ожидал выпада Лексы. Потянулся к ножнам на поясе. Лекса напряглась. Он просто положил руки на колени и откинулся на стену. — Я слушаю. *** Происходящему было только одно объяснение: Монро схватили. Что было только вопросом времени. Им не могло так долго везти с тем, что в техническую комнату еще никто не зашел и не увидел положение дел. Только Кларк не рассчитывала, что это всплывет так невовремя посреди всего. Комната больше не была окрашена в красный, но значения это больше не имело. От детского плача и грубых вскриков и звона металла тени в углах сгущались, мешанина звуков распадалась на отдельные мелкие составляющие и резали по слуху. При ней был один-единственный пистолет и Миллер с Беллами по две стороны от нее. Она могла бы сбежать и выжить. Остальные — нет. Около минуты назад — Кларк слегка потеряла счет времени, да и как она может объективно говорить? — дверь распахнулась. Дверь, которая из-за пожарной тревоги и небольшого влияния Монро должна была быть закрыта хотя бы на двадцать минут. У нее не было рычага. Только кучка перепуганных Небесных с ружьями и отчаянным желанием выжить. Открытая дверь заставила горло Кларк пересохнуть, ее язык превратился в наждачку, а зубы скрошатся в пыль, если она будет их сжимать чуть сильнее, чем сейчас. Все не так, все не так, все не так. В помещение системно ровным шагом пронеслись неумолимо, как природное явление, охранники с горы. Не люди Кларк, как она могла надеяться в последний отчаянный момент, одетые в чужую форму — реальные люди из горы. Оставшиеся охранники, которые должны были быть отвлечены пожаром. Те, что ни при каких обстоятельствах не должны были оказаться здесь. «Хуже быть не может», — подумала она со смешком, заставляя Беллами странно на нее покоситься. И затем помещение и без того шумное и людное наполнили некоторые знакомые лица, землян и небесных, по большей части — незнакомые. Все измотанные, но со взглядом яростной упертости, все в белых обносках и синяках. В бледных руках зажаты ржавые секиры и мечи и остальной хлам, который они, должно быть, откопали в яме, в которую горцы сбрасывают то, что находят на землянах перед тем, как садят их в клетки. За пленными землянами — за их небольшой армией-подкреплением — Кларк заметила нескольких своих людей, Небесных. Тех, на кого была скинута обязанность освободить тех же землян из клеток. Они запирали двери на тяжелые защелки, и мало кто обратил на это внимание, не теперь. По крайней мере хоть кто-то работал в соответствии с гребаными инструкциями. Ропот и крики и стук и шепот и звон и оскорбления — все слились в единый гул в голове Кларк, как какой-то пчелиный улей, и ее мозг чувствовался так, будто его набили ватой. — Что теперь? — сдавленно поинтересовался Миллер, слегка наклонившись к Кларк, но глаза направлены в толпу, руки уверенно держат винтовку. Даже он видел, что его шансы пережить этот вечер стремительно падали, как камень с обрыва. Скоро он услышит глухой стук. Кларк втянула вздох — выпечка и цветы и пот и пролитое вино — и снова посмотрела на происходящее перед ней. Как на снимок, на картинку, иллюстрацию в книжке по истории. Попыталась превратить это в схему. Шахматную доску. Попыталась услышать голос отца. «Смотри внимательней. Умей читать между строк». Времени у нее не было совершенно, разве что несколько секунд, но ей нужно быть терпеливой, нужно рассмотреть каждую деталь, ожидая, будто что-то из этого щелкнет, встанет на место, как деталь паззла, и она найдет выход. Но правда была в том, что ей не нужно было поднимать на поверхность ее стратегические навыки, не нужно было смотреть на это как на шахматы или паззлы. Все было предельно ясно даже без второго взгляда — который Кларк сделала, из обычной человеческой природы, вынуждающей ее надеяться до последнего. Факт первый: численный перевес был в сторону землян и Небесных людей. Факт второй: Небесные и земляне находились в удобной позиции у двух дальних стен, в одной из которых находился выход, таким образом окружая горцев в кольцо. Факт третий: ни у одной из сторон не было значительного перевеса в оружии. Факт четвертый: земляне только что выбрались из клеток и столкнулись лицом к лицу со своими мучителями. Земляне, также известные за поколения кровопролитий в честь справедливости и ужасно упрямым темпераментом. Вывод? Шансы победить у обеих сторон примерно одинаковые, и каждый здравомыслящий и видящий человек сейчас это понимал. Значит, ни один не отступит. Значит, все это скоро превратится в бойню. Данте с его сыном стояли в стороне, парочка охранников яростно с ними спорит — видимо, насчет того, стоит ли сейчас рисковать и пытаться найти выход, протащить их президента с поля боя до того, как все стало слишком запутанным, слишком грязным. Они это не остановят. Все стало размываться в мягкий фокус, время замедляется и Кларк чувствует, как кислород застревает у нее в горле, как она теряет контроль над своими конечностями. Она возвращается в начало. Она хотела влиять на глобальные решения, она хотела влиять на жизни людей, делать мир — то, что от него осталось — лучше. Она хотела изменить мир. Это потерялось где-то посреди дороги. Время платить по счетам. Беллами был всего в шаге от нее, поэтому ей не составило труда прорваться сквозь размытую пелену, дотянуться до его лица, обрамляя ладонями. Прошлась взглядом по каждой детали не в первый, но, вероятно, в последний раз — резковатая линия челюсти, рассыпанные веснушки, по которым она может уверенно начертить карту, и недоумевающие глаза. Беллами успел сместить вес винтовки в руках, когда она потянулась вверх и поцеловала его в лоб, губы прошлись по его коже почти незаметно. Это прощание. Незаметно для самого себя, он помотал головой. — Кларк, нет, — он утверждал, сам не зная, о чем говорит. Но он знал Кларк. В тот момент он мог со всей уверенностью и скорбью сказать, что знает и Кларк. И это не приведет ни к чему хорошему. По крайней мере она так не думала. По большей части. Гул вокруг поднимался, и Беллами был уверен, что услышал выстрел, что почувствовал затхлый запах железа на языке, но прежде, чем отойти, Кларк заправила кудри ему за уши, улыбнулась едва заметно и только слегка грустно. И затем, со всей грацией и скоростью, которая в ней была и которую можно было физически совместить, она отвернулась, ступила на стул, как на ступеньку, и окончательно встала на стол, с которого было уже сметено все, остались только осколки бокала и пятно вина. Удобная мишень, с какого угла ни посмотри. Непоколебимая статуя в честь декларации свободы и независимости. Беллами был в ужасе и в восхищении, и он снова шестилетний мальчик впервые в часовне, и он снова впервые увидел позолоченные иконы. Он не сразу осознал, что она делает — что она достает пистолет из кобуры, что снимает его с предохранителя, что направляет его в потолок, и только оглушительный звон выстрела вывел его из транса. И каждая пара глаз была направлена на Кларк Гриффин, ровно как и каждое дуло ружья и пистолета. Это не главное. У нее есть их внимание — остальное по мере поступления. — Ковчег умирал. Беллами мог слышать вздох каждого до единого человека в комнате, от горцев и землян с оружием наготове, до ничего не понимающих жителей и детей под столами. — Ковчег умирал, и я знала об этом, — Кларк стояла прямо и недвижно, рука с зажатым в ней пистолетом висела у бедра. — Задолго до того, как все жители Ковчега узнали. Я… была дочерью члена Совета. Инженера. Он знал, что что-то было не так. Сцена странно напоминала детский сад Беллами, когда однажды их посадили в круг и девушка, новенькая, начала читать им сказки. Мрачные, странные, страшные. Сказки не были сказками в полном смысле слова. Все внемли каждому ее слову, каждому вдоху, будто под гипнозом. Он не мог оторвать взгляда не только потому, что ему было интересно, чем это закончится, но и потому что просто не мог отвести взгляда. Никто из них не мог. Ты не отводишь глаз, когда пророк спускается с горы и начинает говорить. — Никто в Совете не хотел поднимать панику, — она облизнула губы, глаза слегка затуманенные, поза все еще непоколебимая. — Но и делать они ничего не хотели. Поэтому я действовала сама. Я записала видео. Рассказала в нем о том, что происходит. О том, что мы как народ должны что-то с этим сделать. Я пустила это в прямой эфир, спасибо некоторым контактам в Обменнике. Я знала, что меня казнят — это, в конце концов, было мое лицо на каждом экране Ковчега — но что с того? Это ради Великого Дела. Она развела руками, пистолет в одной руке, гематомы на лице словно обрамленные золотом в теплом свете. Она взглянула в лицо каждого до единого человека здесь, как мог смотреть божий сын с креста, истекая кровью. — Великое Дело — чушь собачья. И правильное решение. Я сделала то, что сделала, потому что хотела надавить на власти через народ, через бунт. Думала, что это сделает какую-то разницу, — она пожала плечом. — В результате только пострадали дорогие мне люди. Но я хочу сделать это правильно сейчас. Понятия о правильном решении не существует, как и единственного выбора, но я попытаюсь его сейчас сделать. Ее взгляд мимолетно скользнул по лицу Данте Уолеса и его сынка прежде, чем вернуться к толпе. — Я обращаюсь не к вашему президенту, но к каждому жителю горы, виновному и нет. Вы поколениями похищали землян, забрали некоторых наших людей, ставили эксперименты на их крови. Мы украли ваше оружие с полным намерением опуститься по локоть в крови, чтобы выбраться отсюда и позволить землянам делать то, что они хотят здесь. Все, что мы все в итоге получим к концу этого вечера — это кровавая баня, и вы все, мать вашу, знаете это. То, что я предлагаю — это попытаться сделать правильное решение. Компромисс. Беллами задержал дыхание. Вторила ему тишина.