Дурман-трава

      Весна в Столице никогда не отличалась ни красотой, ни смирением. Ветра носились по стылым, серым улицам, играя в пятнашки среди пока еще голых ветвей деревьев. Редкие прохожие тащились нехотя на работу, проклиная грязь, хабалистых извозчиков и мелких пацанов, что назойливо пытались всучить газеты за пару медяков.       Город жил своей жизнью: кому-то дарил счастье и успех, кого-то смешивал с придорожной грязью, отнимая то скудное, что все еще имелось. Включая порой и человеческий облик.       Даниил скупо улыбнулся, приветствуя колокол звонка, оповещающего о том, что урок окончен. Медицинский лицей, основанный еще при царе, радовал глаз помпезным видом и богатым убранством, хотя, Бакалавр прекрасно понимал, что дело тут не столько в покровительстве Властей, сколько в том, что многие богатые дворяне норовили пристроить своих чад в престижное учебное заведение, не скупясь на оплату.       Молодые девушки и парни покидали класс, кидая на профессора долгие взгляды. Студентки, как и положено барышням в их возрасте, вздыхали и строчили завуалированные послания, надеясь привлечь внимание ученого, которому совсем недавно пошел четвертый десяток. Мальчишки же, порой, хорохорились, огрызались, не зная, куда деть себя от пронзительного, тяжелого взгляда черных глаз. Но никто из них не решался подойти ближе, чем на пару метров к ученому, слухи о котором вот уже два года будоражили все светские круги. — А ты слышала, — лицеистка прижимала к груди стопку книг, — что ректор говорит про нашего анатома? — И что же? — ее собеседница подняла усталый взгляд на подругу. — А то, что он изучал процессы старения и даже мёртвых воскрешать мог! Да только его кто-то оклеветал, и он впал в немилость.       «Перед лицом Властей люди не равны, что бы там ни вещала мощная машина пропаганды. И он, некогда знаменитый ученый, стоял на коленях перед сильными мира сего в потертом плаще, все еще пахнущем кострами и пылью, пока судья вертел в руках последний сохранившийся том «Танатики». Труд всей его жизни отражался брезгливостью на лице у представителя судебной власти. — Вы обвиняетесь в ереси и подрывной деятельности, которая вылилась в эпидемию в Городе. Что вы можете сказать в свое оправдание?       А что он мог сказать? Что он случайно оказался в этом месте в первый же день, когда Песчаная Язва начала свой крестный ход? Что есть в нетронутой целине, опоясывающей поселение, силы, с которыми еще никто не сталкивался кроме местных рудиментов истории? Что, нет, не уверовал, но своими глазами увидел пресловутое Чудо: в углах Многогранника, в руках Самозванки, в глазах младшего Бураха. Узрел, испугался и сбежал в мир, что привычен и понятен.       Так нельзя сказать такое.       Что это, как не Ересь? — Молчите? — судья листал книгу. Шуршали ее страницы, нашептывали Бакалавру свою правду в последний раз. — А зря» — Его пытали, — юная ученица вздрогнула. История Даниила Данковского, окутанная флером романтизма, будоражила ее сильнее бульварных книжонок и местных сплетен. — Эвон как он хромает. И все эти высокие вороты, да перчатки. — То, что его уводили в Застенок, и так понятно, — ее собеседница поправила подол формы. — Меня больше интересует, как его оттуда выпустили. Никто оттуда, кроме него, раньше не возвращался.       «У каждого крика, словно у изысканного блюда, была своя сила глубина и текстура. Вопли, что вылетали из глотки, когда ему кромсали руки, прижав к столешнице узкую ладонь и ломая фаланги щипцам или молотом, были яркими и пряными. Кислота и горечь, бальзамический уксус и металл — вот его история в первые дни в Застенках.       Потом гамма сменилась на длинный, протяжный вой, извлекаемый каленым железом, вынутым из горнила и прижатым к трепещущей плоти. Кожа пузырилась, краснела, лопалась до мяса, предлагая палитру из соленого пота, что градом катился с измученного пленника, железистого привкуса крови и пряного упрямства.       И кодой его музыкального произведения стали хрипы и всхлипы, когда уже не было сил кричать, но плеть продолжала задавать свой безжалостный ритм, соприкасаясь в страшном слиянии уже не с кожей, но с плотью, изрезанной до кости.       Властям нужно было признание, и они знали, как его добиться. Вот только гордость и честь — это все, что осталось у некогда уважаемого ученого, и он просто не мог позволить смешать с грязью все его труды. Он сдохнет, но сдохнет Бакалавром, а не еретиком и убийцей. В конце каждой экзекуции Даниил забивался в угол, прижимаясь саднящими боками к сырой и холодной стене, и закрывал глаза, проваливаясь в душные видения, наполненные дурманом цветущих трав. Бдение смешивалось со сном, и он слышал, будто наяву пение Степных Невест и мычание быков. Кто-то незримый обнимал его за плечи, и в его голосе было столько любви, что навсегда хотелось остаться в этом бреду. «Держись, ойнон, помощь уже близко».       И помощь пришла, в лице того, от кого этого ожидать было до боли странно. Аглая Лилич, острая кость в глотке Властей, играющих судьбами, словно дети в песочнице, королевой вошла в их игру, неся слово Закона и целую кипу докладов. За ее спиной маячили деньги Марии, тень Инквизитора и слово генерала-майора Блока.       Она не кричала, но сотрясались стены, качался потолок и слегка подрагивал на носилках Даниил Данковкий, которого в полубредовом состоянии перевозили в госпиталь». — Выпустили и хорошо, — лицеистка мечтательно улыбнулась. — Зато теперь он наш учитель. Все его лекции безумно интересные. И вообще, он такой… Статный, бледный, глаза как омуты. — Что бледный, так тут глупо не согласиться. Сама видела, как его крутит. Да и платок у него вечно в крови. Боюсь, что недолго господину Данковскому осталось.       Девушки переглянулись и пошли прочь от кабинета анатомии, откуда доносился приглушенный кашель.

***

— Добрый вечер, дорогой, — светловолосая красавица послала вошедшему ослепительную улыбку. Ее кисейное платье взметнулось в такт шагам, когда она подошла к своему суженому. — Ты задержался.       Данковский вздохнул, окидывая взглядом золото волос, собранных в забавные букли, синь глаз, мягкий бархат персиковых щечек и изящество движений. Даниил слегка поморщился, но позволил девушке обнять себя и клюнуть в щеку, стараясь не обращать внимания на неприятные ощущения от прикосновений к шрамам на спине. Его будущая жена, с которой он познакомился в литературном клубе, где она с упорством носорога пыталась выбить из него все подробности эпидемии в Городе на Горхоне, смотрела на него с бесконечной нежностью. Проблема была лишь в том, что Мари Ольцберг, дочь богатого промышленника, не вызывала у самого Данковского никаких эмоций. Она была умна, красива, образована, непритязательна и увлечена написанием рассказов, которые, не только с подачи ее достопочтенного папеньки, но и из-за ее таланта хорошо продавались. Она была невероятно удобной партией для совместной жизни. Инквизитор почти под страхом расстрела настаивала на этом браке, потому что связи Константина Ольцберга могли гарантировать Бакалавру неприкосновенность, что позволило бы снова заняться написанием своих научных трудов. Аглая, черт возьми, ждала от своего опального ученого ни больше, ни меньше, а эликсир вечной молодости. — Было много работы, — брюнет мягко отстранил от себя невесту. — Ты будешь ужинать? — она мягко обхватила ладонь мужчины и повела за собой к столу, на котором уже дышал жаром супник и блюдо с запеченной в овощах курицей. — Я сама приготовила. Меня тетушка Саша научила.       Бакалавр одобрительно хмыкнул, вспоминая, каких трудов стоило их горничной научить дочь богача хлопотать по хозяйству. Александра была пожилой женщиной, мягкой и терпеливой. Но порой даже у нее опускались руки, когда Мари превращала яичницу в уголечки. Хотя, уроки пожилой служанки явно пошли девушке на пользу, поскольку что птица, что суп — выглядели крайне аппетитно.       Пока Мари накладывала еду, щебеча о том, что редактор, наконец, одобрил первую треть ее книги, Даниил думал о том, что с ним явно что-то не так. С тех пор, как он вернулся из Города на Горхоне все было не так. Начиная с того, что после той проклятой эпидемии вся еда казалась ему менее вкусной, чем ломоть черного хлеба с солониной, разломленный напополам, который и запить-то было нечем, кроме пьяной и пряной горькой настойки, которую младший Бурах гнал в своей берлоге.       И заканчивая кошмарами и предвестием скорой кончины.       Даниил нехотя хлебал суп, вполуха слушая свою невесту, потому что с каждым днем он все чаще и чаще задумывался над собственным состоянием. Вот и сейчас он уже ощущал ту жаркую волну, которая зарождалась в легких, тупой болью растекаясь по конечностям. Воздуха с каждой секундой становилось все меньше, а шум крови в ушах сильно напоминал ритм канджиры и бубна, с которыми плясали разнузданные степные девы. Кровь наполнила рот, окрашивая губы в алый и тонкой струйкой соскользнула по подбородку, пачкая кипенную скатерть.       Он вскочил на ноги, неловко задев бедром столешницу и прикрыв рот, кинулся в подвал, где располагалась мастерская и лаборатория. Звякнули от такого грубого отношения столовые приборы, расплескался свекольный суп и благородное белое вино. Данковский скрылся в своем кабинете, уже зная, что Мари плачет, закрыв лицо руками.       Наследница Ольцбергов соскользнула на пол, чувствуя, как тело сотрясают спазмы рыданий.       Год назад, когда она шла в книжную лавку, она увидела, как по площади Славы в здание суда вели мужчину. Избитый, в драной суконной рубахе, закованный в кандалы он шагал, гордо вскинув голову. На мгновение он задержал на ней колкий взгляд черных глаз, и отвернулся. А Мари как завороженная смотрела вслед заключенному, что не был похож ни на бандита, ни на вора, ни, даже, на политического преступника. На его лице словно был отпечаток невероятного ума и тайного знания. От него веяло… горечью.       А после долгих уговоров, отец рассказал, что человек, которого в тот же день, после закрытого судебного разбирательства кинули в Застенок, никто иной, как Бакалавр Данковский, чье имя еще три года назад гремело набатом по всей Столице. Это сейчас его называли шарлатаном и язычником, но раньше богатая молодежь его научные труды зачитывала до дыр, считая Данковского гением и новатором.       А уж история о том, что Бакалавр сумел усмирить Песчаную Грязь (которую многие скептики и вовсе считали мифической болезнью, выдуманной чтобы детей пугать), удержать заразу в рамках одного города и помог создать вакцину с минимальным количеством жертв — звучала, как сказка. Он представлялся ей рыцарем на белом коне. А в рыцаря так просто влюбиться, не так ли?       Да, Мари влюбилась в ученого заочно, но Судьба свела их вместе, сделав ее самой счастливой женщиной в Столице. Девушка верила, что пройдет время и она сможет избавить возлюбленного от кошмаров, станет его крепостью, уютным очагом, куда он сможет возвращаться после изысканий. Пройдет время, и он перестанет прятаться в плотные слои одежды, приходя в спальню глубокой ночью и вставая ранним утром, дабы не смущать невесту шрамами. Он так и не понял, что ей было плевать на шрамы. Пройдет время, и он полюбит ее, пусть не так сильно, как она его, но все же… лишь бы сгинуло с его уст имя человека, которого он так отчаянно звал во время ночных бдений.       Ах, если бы у них еще было время.       Мари уронила руку на пол, почувствовав под ладонью что-то мягкое и мокрое. Дрожащей рукой она подняла окровавленный листик савьюра и с ненавистью разорвала его.

***

      В лаборатории царил хаос. Повсюду валялась разбитая посуда, были разлиты реактивы и разбросаны бумаги. А посреди всего этого безобразия, в окружении с десяток окровавленных кусков ткани, лежал Даниил Данковский. Он бесцельно пялился в потолок, тяжело дыша. Гул в ушах постепенно сходил на нет, а резь в легких становилась хоть немного выносимее. Иногда ученому казалось, что Смерть ополчилась на него за то, что он пытался разгадать ее тайны, выстраивая кирпичик за кирпичиком свою собственную утопию.       Не успел он оправиться от своего пребывания под стражей, не успел он хоть как-то привести в порядок саднящие раны, сломанные кости и привкус желчной несправедливости, как Степь, видимо не желая отпускать своего беглого сына, «наградила» его недугом, что был пострашнее Мора. От Песчанки можно было найти лекарство, а от этого проклятия не было спасения. Людей, носивших в себе эту хворь, при жизни отпевали и хоронили, словно прокаженных, потому что не важно, сколько ты протянешь: месяц, год или пару лет — исход будет один.       Смерть.       Медики и ученые бились над разгадкой, недоумевая, как вообще больные могут жить, когда в их легких прорастал целый сад? Да только все было без толку. Не было ни закономерности в том, кто болел чаще — она косила всех, от мала до велика. Оставаясь притом редкой настолько, чтобы не уничтожить весь человеческий род на корню. Медики называли это Степной легочной чумой — из-за того, что в груди прорастали обычно дикие травы и полевые цветы — и, учитывая анамнез, считали, что она вызвана отклонениями в строении легких, которые, как при пневмонии наполняются жидкостью и это служит субстратом для семян растений, что активизируются при ослаблении организма горем.       Объяснение было так себе, но это хотя бы не доводило до такого мракобесия, когда Власти древности пытались спалить Степь к чертям, обрекая скотину и народ на голодную смерть.       Брюнет коснулся груди, срываясь на хриплый, лающий смех. Он бежал из Города на Горхоне, чтобы забыть как страшный сон это место, что всколыхивало в его душе совершенно неправильные, неуместные чувства. Но, вот ирония, он унес с собой ее часть.       Легкие горели огнем, а лекарство, над которым бился Бакалавр, все никак не хотело облекаться в правильную форму. То побочные эффекты были тяжелыми, вплоть до летального исхода, то оно было пустышкой. Найти золотую середину никак не получалось. Да и подопытных на терминальной стадии болезни, которые добровольно соглашались на эксперименты, становилось все меньше и меньше. Последний — сорокалетний мужчина от которого ушла жена — скончался не далее как вчера. Николай Кравчек умер от удушья в своей квартире, потому что препарат, который должен был замедлить рост растений, был слишком слабым и не возымел должного эффекта.       Даниил с трудом сел. Время утекало водой сквозь пальцы. Каждое утро он просыпался от сильнейшей гипоксии, комкая в холодных руках простыни. Подушки были влажными от слюны и крови и на них лежали листочки белой плети. Наверное, он боялся засыпать, боясь того, что в один, далеко не самый прекрасный день он просто не откроет глаза.       Но страшнее адской боли, что скручивала его тело, наполняя комнату стойким амбре из запаха пота, железистого смрада крови и душного аромата цветущих трав, были сны. Сны о зараженном городе, о домах, чья каменная кладка сочилась бордовым и едким, об огнях инквизиции и стенании несчастных, изъеденных Песчанкой. И в этих снах, наполненных чистой скорбью, резким контрастом были руки, огрубевшие от вечного сбора лекарственных растений и вечного вскрытия трупов степняков. Эти руки были нежными, сильными, горячими. Они обнимали, будто укрывая от всего мира. И Бакалавр проваливался в эти объятия, словно в омут, позволяя укачивать себя. Позволял призраку целовать себя в грязные от копоти щеки. Позволял себе звать призрака по имени.       Артемий Бурах.       Вечное наваждение и проклятие, что было пострашнее Степной чумы.       Бакалавр обхватил голову руками, прижимаясь спиной к столу. Признаться себе в том, что он влюблен в этого потомка степняков было почти физически больно. Они были абсолютно разными, словно скала и горный ручей. Словно медведь и ядовитый аспид. Несмотря на свою внешнюю грозность, младший Бурах был на удивление добродушен, искренен и горд. Он дорожил своим Городом и людьми, которые там жили, не размениваясь на пустые утопичные мечты.       Бакалавр терпеть его не мог и, одновременно, тот его чертовски привлекал. Что, к огромному неудовольствию его ущемленной гордости, и не позволяло Данковскому сдаться, поддаваясь неумолимой хвори.       Он будто слышал глубокий с легкой хрипотцой голос, который науськивал, нашептывал и подзуживал: «Неужто ты сдался, столица?»       Нет, он не сдался, просто очень устал. Смертельно устал.

***

      Даниил поднял ворот потертого плаща, пытаясь хоть как-то защититься от ледяных капель дождя, который зарядил под вечер и явно не думал останавливаться. В неверном свете уличных фонарей мир казался еще сырой акварелью без четких линий, наполненной лишь зыбкими образами. О месте, куда Бакалавр держал путь, он узнал от Аглаи. А точнее, он был вынужден слушать ее недовольные речи касательно сего провокационного заведения, которое хоть и было мало-мальски узаконено, но все равно работало практически подпольно.       Но, как бы там ни было, даже зная об этом месте, Данковский старался обходить его стороной. По ряду причин. Во-первых он был личностью, за которой слишком пристально следили Власти, и многие поступки, что сходили с рук обычным гражданам, не прощались опальному ученому. Если бы не постоянные ходатайства Блока и Лилич, то его бы расстреляли после первой же смерти от неудавшейся вакцины, плюнув на ту кипу бумаг, которые подопытный подписывает, подтверждая добровольность. А во-вторых он не желал бередить старые воспоминания.       Мужчина остановился, окидывая тяжелым взглядом серые стены невзрачного дома в котором расположился нужный ему бар. Пыльные окна, тяжёлые двери, скрипящие петли и общий запах сырости и разложения навевали странные и очень тоскливые и чувства.       «Дурман» был хорошо известен в городе среди любителей острых ощущений и разного рода экзотики. Сюда стекались все: от студентиков, едва почувствовавших свободу вне родительского гнезда, до старых выпивох, которые ценили крепкий алкоголь больше приятного окружения и компании.       Тяжело вздохнув и прогоняя ненужные мысли, бакалавр спустился вниз по каменной лестнице и, дернув скрипучую дверь, оказался в полуподвальном помещении, освещенном красноватым светом множества ламп. Люди веселились: кто-то пялился телячьими глазами на бесподобно красивых, неразговорчивых, но крайне бесстыдных танцовщиц, кто-то смеялся в кругу друзей, а кто-то заливал горькую. В воздухе висела потливая испарина вперемешку с тяжелым запахом настоев. — Ба, какие люди! Данковский, а я уж думал, что ты никогда не заглянешь! — Андрей Стаматин, что до этого выпивал за стойкой, соскочил с насиженного места и подлетел к долгожданному гостю. — Выглядишь примерзко, но ничего, пара стопок поставит тебя на ноги!       Мужчина хлопнул Бакалавра по спине и потащил за собой, не особо обращая внимание на вялое сопротивление. — Где ж ты пропадал, герой Города. Мария все глаза по тебе выплакала, — туфли Стаматина стучали по деревянным ступеням лестницы, что вела еще ниже. В самые недра подвала. — Ну, рассказывай, — Андрей плюхнулся на диван, поставив на стол бутылку твирина, запечатанную бордовым сургучом, сделанным будто из бычьей крови. Даниил огляделся, вдыхая странно знакомое амбре из перегара, запаха трав и краски. Личный кабинет хозяина скандального бара был совсем небольшим, огражденным от жилого пространства деревянной ширмой, которые часто можно было увидеть в домах жителей Города на Горхоне.       Повсюду валялись чертежи и мольберты. На одном из недописанных портретов красовалась подпись Петра. — А где твой брат? — Данковский переминался с ноги на ногу, почему-то не решаясь сесть. — Да спит он, — Стаматин хохотнул и длинным ножом сорвал с бутылки крышку. — Выпросил у мелкой Ольгимской Баур Мегес и теперь уходит не только в алкогольный запой, но и в книжный. Да не стой ты как неродной! — мужчина похлопал рядом с собой. — Мария через пару месяцев после твоего отъезда в такую истерику впала, что мы все уж поверили, будто ты кони двинул. Ан нет, живой ты и здоровехонький. — Насчёт здоровехонького это ты погорячился, — Бакалавр всё-таки примостился на предложенное место и взял небольшую глиняную стопку. — С Властями у меня размолвка вышла. Блок и Лилич от расстрела едва спасли. —Ты серьёзно? — Андрей подался вперед, чуть не расплескав степное пойло. — А я-то думал, что Каина на нервной почве совсем уж параноиком становится. Хотя, Артемий тоже был сам не свой. — Артемий? — Даниил нервно сглотнул. — Ну а кто же ещё? Он почти неделю в степи ночевал. Владу местные говорили, что тот молится. Но этим червям верить… сам понимаешь. У них что ни гроза в небе — то знак от матери Бодхо.       Даниил понимал, только непослушное сердце колотилось, как сумасшедшее, а в голове всплывали образы, которые до безумия хотелось забыть.       "Стены тюремной камеры были обжигающе холодными. Он лежал на твердой лавке, поджимая под себя ледяные ступни, покрытые коркой запекшейся крови. Смерть в тот день казалась высшим благом, потому что боль в раздробленном бедре и сломанных пальцах была просто невыносимой.       Данила сотрясала крупная дрожь, но мечты о толике тепла были тщетными. Худое тюремное рубище не могло удержать ускользающее тепло из израненного тела.       Бакалавр уговаривал себя пошевелиться, поскольку из этой ситуации выход был предельно прост: пара сильных ударов о каменный пол прервет его мучения раз и навсегда. Оставалось только пересилить себя и боль в конечностях.       Брюнет попытался перекатиться на живот, соскальзывая с деревянных нар. Но, вместо резкого жжения от соприкосновения с каменной кладкой, его глаза, несмотря на сильный дискомфорт, вдруг начали слипаться. Плюнув на всё, он погрузился в сон.       Он стоял в гостиной дома Евы Ян. Из открытого окна пахнуло степью. Не только твирью, которая начинала цвести в конце августа, а простыми полевыми цветами и травами. Июльское солнце было ласковым, играли блики в прудике на заднем дворе. На улице уже были слышны крики детей, что бежали к дикому берегу Глотки, чтобы удить рыбу. Вся природа дышала спокойствием и безмятежностью. И от этого на глазах у бакалавра навернулись слёзы. — Не плачь, ойнон. Время рыданий прошло.       Даниил резко обернулся и увидел в дверях гаруспика. Тот снял, наконец, свою кожаную робу и щеголял в белой рубахе и простых штанах. На плече у него висела котомка с травами. — Ты мой сон. И не можешь мне указывать, — Даниил поджал губы. Он и правда слишком явно понимал, что всё это сон, а сам он валяется в камере смертников. — Я и не спорю, — сын Исидора ступал мягко, как большая кошка. — Сколько раз я снился тебе? Пять раз? Шесть? — Шесть, — Даниил не переставал хмуриться. Если прошлые сны о проклятом городе не менее проклятом хирурге были зыбкими, мутными и приятными, то вот этот отличался излишней реалистичностью. — Значит это седьмой… ну что ж, тогда понятно почему всё так, — Артемий попытался пригладить непослушные светлые вихры. — Крепись, ойнон. Крепись, помощь уже рядом. — Ты постоянно говоришь мне это! — Бакалавр взорвался. — Да только ничего не меняется! Я не жилец, так не уговаривай меня продлевать эту агонию, — он дернулся было к выходу, но тут его поймали в обжигающее кольцо сильных рук. — Прошу, — в голосе вечно уверенного в себе и, порой, грубоватого знахаря слышалась паника. — Прошу, потерпи. Ты победил Мор, а теперь позволишь этим бюрократам отнять твою жизнь? — С чего тебя это волнует?       Артемий горько усмехнулся. В его глазах застыла боль и смирение. Он наклонился к уху Бакалавра и что-то зашептал на языке степи. Теплое дыхание опаляло холодную кожу, но Даниилу было неловко, не столько от этой тревожащей близости, сколько от того, насколько отчаянным был Бурах. И грань между сном и явью размывалась все сильнее.       Из потока речи — как его галлюцинация могла говорить на языке, который был Данковскому не знаком, думать не хотелось напрочь — он вычленил пару слов, которые застряли в его мозгу раскаленной занозой. …Хөөрхэн… …Инагни…       Только горечь неминуемого поцелуя горело вечным… …Баяртай…       Тряхнув головой, прогоняя тоску, и слушая болтовню Андрея, Бакалавр расслабился, накачиваясь крепким, густым настоем. Мир вдруг стал таким приятным, а страхи отошли на задний план. Даже тяжесть в груди стала менее заметной. А Стаматин, будто не замечая задумчивости врача, в красках рассказывал о новом проекте и о том, что Петр стал меньше пить. Пару раз они даже сходили на прием к аристократам, где Андрей даже не вылил на головы помпезным джентльменам, посмевшим сомневаться в его брате, пунш на голову. — Хорош твирин? — бывший архитектор хохотнул, доставая еще бутылочку, все с той же красной крышкой. — Чтобы завести его в столицу, я нанял лучших контрабандистов, даром, что Гриф погиб. Денег отдал немерено, но оно того стоит. Публика в экстазе и щедра на чаевые. — Зачем такие сложности? — вспоминать о том, какой ценой досталась им победа над Песчанкой, хотелось еще меньше, чем вспоминать пытки в Застенках. — Из Города, как я помню, поезд ходил. — Хах, — собеседник покачал головой, — после того самого инцидента с болезнью, Власти как с цепи сорвались. Мясо они не перестали закупать, потому что Бойни снабжают всю чертову столицу. А все, что связанно со степью, травами и язычеством — все под запретом. А это, — мужчина нежно щелкнул по горлышку, — квинтэссенция всего, чего Власти боятся. Мрази, — шатен скривился от отвращения и сплюнул. — Но дело все равно идет в гору. Надо бы только рецепты перекупить у Тёмы, а то он в последнее время сдал. Помрет, не дай боже, и все… — Что? — глаза Бакалавра распахнулись от удивления. — А ты не знал? — тут пришла уже очередь Андрея удивляться. — Я знаю, что Бурах поддерживает связь с Лилич. Думал, что она и тебе сказала. Хотя, там все не понятно и странно. Он где-то с полгода назад начал Спичку учить искусству вырезания по человеческому телу. Клара к нему зачастила то с уговорами, то со скандалами. Да куда нашей Хозяйке до упрямства Артемия. Тот, как и его папенька, пусть земля ему пухом, упрямый, как аврокс. Слухами, конечно земля полнится, но разводить демагогию не буду. Одно скажу, Бурах реально в последнее время плохо выглядит, но твирина делает больше, а значит, я в его дела не лезу. Пусть бабьё этим занимается. Эти бутылки, — Стаматин кивнул на початый бутыль, — он передал. Ты, вон, тоже не слишком лучишься здоровьем и тоже не хочешь говорить, что случилось.       А что собственно Даниил мог рассказать?       Что он умирает от претенциозной заразы, которая существовала слишком давно, чтобы правительства всего мира прекратили обращать внимание на сотню тысяч смертей в год среди своего и так довольно многочисленного населения?       Или то, что он тратит все свое время на то, чтобы создать лекарство от этой болячки, растрачивая впустую свое время, дабы доказать как минимум самому себе, что он чего-то стоит. Что успех с Песчаной Язвой не был случайностью, где большую роль сыграло присутствие талантливого Рубина и проклятущего Бураха. А жизнь… ну, она давно перестала приносить ему радость.       Что именно из-за своей гордости он пропустил момент, когда еще был шанс на спасение. В медицинских кругах ходили разговоры о том, что были хирурги, способные на раннем этапе вырезать ростки, которые убивали человека. Да, диагностировать ранние этапы хвори было крайне тяжело, и это зависело в основном от того, кто носил в себе это проклятие, однако, как только начиналось кровохаркание, помочь больному не мог уже никто.       Но все это звучало так нелепо, неказисто и плоско, что хотелось смеяться. Но смеха не получилось…       Легкие скрутило спазмом. Прокатываясь нестерпимым жаром по венам, боль концентрировалась за грудиной. Даниил, дернулся и попытался встать, но колени подкосились, и он бы разбил голову о дубовую столешницу, если бы сильные руки хозяина «Дурмана» не удержали его. Стаматин матерился так, что за ним хотелось записывать, но Данковский был занят тем, чтобы дышать.       Воздух казался густым и плотным, он будто налипал на трахею и бронхи, никак не желая оказываться в легких, которые зудели от того, что из них к свету тянулись тонкие стебли. Рот наполнился кровью, а в голове стучала барабанная дробь пульса. Он кашлял, согнувшись пополам, выталкивая из себя сгустки слизи, крови и листочков савьюра.       Мир поплыл, стирая краски, но где-то на периферии Бакалавр услышал голос Петра: — Клара знала! Мы должны сделать хоть что-то…