Дурман-трава

      Бакалавр метался по лаборатории, бросая косые взгляды на исписанные от руки листы бумаги. В отличие от привычных формул или конспектов с научных конференций, на этих клочках были выписаны абзацы из «Сказания о дочерях». Как ни странно, Баур Мегес оказался вполне реальной книгой, хотя «книга» — это все-таки некоторое преувеличение.       Это был древний том, представляющий из себя связку грубо сшитых страниц, которые тоже не отличались особой однородностью: пергамент в ней соседствовал с выделанной кожей, порой попадались даже тонкие деревянные страницы или сделанные из ткани. Как этот сборник степных легенд дожил до современности — тайна покрытая мраком.       В любом случае дело было не столько в наличии этого анахронизма, сколь в том, что Виктория Ольгимская каким-то образом уговорила Таю Тычик отдать реликвию в руки вечно пьяным архитекторам. Он не понимал, как они все выверили, но эта книга явно предназначалась для него. Об этом свидетельствовала записка, притаившаяся меж страницами и написанная витиеватым почерком покойной Евы Ян: «Когда приехал — мы встречали с радостью. Когда уходил — мы не держали, хоть и знали, что это обратится в беду. Когда умрешь — мы и похороним»       Бакалавр будто видел спокойную улыбку Капеллы, хитрый прищур Клары и даже полное скорби лицо Марии Каиной. Хозяйки Города знали, видели, понимали и терпеливо ждали, когда он появится на пороге «Дурмана», и, согнувшись пополам и выплевывая наружу легкие, раскроет себя перед братьями Стаматиными и Петр, утирая ему лицо мокрой тряпицей, достанет священную книгу Уклада, рассказывая историю, больше похожую на сказку. Видимо они даже знали, что он сбежит от них поутру и пропадет на месяц в своей лаборатории, утопая в собственном бессилии.       Даниил переписал нужные абзацы, проклиная витиеватый язык древних степняков, а теперь не знал, что ему делать. С одной стороны — его работа, его семья, его исследования. Можно было потратить последние отведенные месяцы на то, чтобы самостоятельно все перевести, или же просто опустить руки. Но сдаваться Даниил попросту не умел.

***

      Бакалавр сидел в кресле, бессильно откинувшись на спинку. Несмотря на то, что на столе лежали студенческие работы, которые нужно было проверить, а экспериментальная сыворотка требовала его внимание целиком и полностью, мужчина не мог сосредоточиться.       Два дня назад, снова очнувшись у братьев Стаматиных, он слишком явно осознал, как близка была его смерть. Она дышала в затылок, обнимала за плечи и шептала о том что вся его жизнь — череда сплошных разочарований. Внимая этому призрачному голосу, Даниил пришел к выводу, что понятия не имеет, был ли он когда-нибудь по-настоящему счастлив.       Какое вообще это счастье на вкус? Сладкое, с лёгким ликёрным привкусом или пряное, словно экзотическое яства? Может оно пьянящее и горькое, ухающее огнем в желудок после первого касания.       Правда, ужас был в том, что думая о счастье, ученый практически ощущал, как хрустит на зубах черствый сухарь с привкусом пепла.       Время всегда неумолимо. Оно безжалостно, а люди, хрупкие и жалкие, умудрялись жить так, будто они никогда не умрут. Даниил умудрялся так жить.       Пётр, подавая ему кружку с тёплой и лимонной водой, смотрел на учёного с плохо скрываемой тревогой. Они мало что говорили, будто зная что, никакая жалость, никакие уговоры тут не помогут. Андрей без обиняков пил за его здоровье, занюхивая пыльным рукавом брата. Даниил тоже пил. Стоя и не чокаясь.       То, что Данковский прочитал в наскоро переведенном талмуде язычников, оставило после себя горькое послевкусие. Даниил прекрасно понимал, что Петр не всё ему рассказал. Да одно только то, что Старшая Хозяйка, на пару с Капеллой, смогла выбить из дюже суеверных мясников их реликвию — само по себе вызывало много вопросов. Не говоря уже о том, что целая глава в Баур Мегес была посвящена его болезни. Хотя, всё это можно было списать на череду случайностей (если забыть о последнем послании одинокой куртизанки). Ровно таких же, как появление в Городе на Горхоне трёх людей, никак не связанных между собой, но необходимых, чтобы избавить от чумы если не весь мир, то одно маленькое поселение стоящие на некогда священном месте степняков уж точно.       Даниил не знал что ему делать. Симптомы болезни всё усугублялись, отнимая крупицы самообладания. Он умирал. И даже если он мог распоряжаться отведенным ему временем, то исход у всего этого будет один.       Он мог всё-таки попробовать сблизится с будущей женой, подарив Мари приятные совместные воспоминания. Он мог продолжать свои попытки излечиться, оставив завещание для Инквизитора, которая смогла бы пристроить его записи в нужные руки. Он мог бы просто плыть по течению…       И всё-таки, было одно решение, которое сердце приняло за него. Даниил Данковский тащился к себе домой. Тот осиротел, лишившись хозяйки, как, наверняка, осиротела душа Бакалавра после самоубийства Евы Ян. День давно перетек в вечер, закат догорел, теплясь углями на кромке горизонта. Заражённый район остался где-то позади, а ноги у мужчины болели от долгой ходьбы, и создавалось впечатление, будто он идёт по гвоздям босиком. В тот момент боль и усталость сделали своё дело. Он просто перестал думать об опасности, которая поднимала голову с приходом ночи также неумолимо, как Язва пожирала плоть заражённого.       Неясно, что бы случилось если бы кто-то не дернул его в сторону, позволив ножу, пущенному бандитом прямо в голову приезжему врачу, пролететь мимо и удариться об каменную кладку дома. Его спаситель рыкнул, будто медведь и вскинул руку, в которой был зажат обрез. Грянул выстрел и бегущий в их сторону убийца рухнул ничком. От резкого звука в голове у Даниила зазвенело, создавая иллюзию смеха и аплодисментов. — Что же ты, столица, совсем по сторонам не смотришь? — глубокий голос заставил мужчину вздрогнуть. Вот уж перед кем, а перед Артемием Бурахом он не хотел выставлять себя идиотом. — Ты живой вообще? — блондин оглядел приезжего учёного с пяток до макушки, и покачал головой. Затянувшееся молчание ему не очень понравилось. — Вообще-то, я думал о том, что ты будешь мне благодарен. — Я благодарен, — буркнул Даниил, опуская голову. Смотреть в ясные голубые глаза он просто не мог. — Спасибо. — Ха, — хирург улыбнулся. — А я думал, что рыцарю, спасшему прекрасную даму, полагается хотя бы поцелуй.       Конечно же это была шутка. Естественно, сын Исидора не имел в виду ничего такого, но Даниил был слишком вымотан, слишком уж он устал, чтобы искать в чужих словах иронию или удивляться подобным сравнениям. Он просто качнулся вперед, оставляя на губах Артемия смазанный поцелуй. — Нет, это не похоже на благодарность. Позволь я покажу, как надо.       Артемий усмехнулся и притянул к себе оцепеневшего мужчину. Его поцелуй был другим: сильным, напористым, жадным, почти яростным. Он ломал хрупкие стены запретов и правил, которые выстраивал вокруг себя Бакалавр. Даниил судорожно вцепился в плотную ткань походной куртки Гаруспика, отпуская на жалкое мгновение весь вихрь эмоций. Скольжение губ, ощущение трехдневной щетины на щеках и терпкий запах пота и крови — сводило его с ума. Он отпрянул первым, отчаянно желая, чтобы Бурах не заметил его лихорадочно горящие щёки. И быстрым шагом направился к дому что темными окнами взирал на опустевшую улицу

***

      Мари уже даже не плакала. Она с обреченность и смотрела на то, как её возлюбленный собирает вещи под тяжёлым взглядом Аглаи Лилич.       Нет, Даниил заверял её в том что вернется. Он говорил, что это поездка последний шанс на исцеление, но всё в нём кричало о том, что это была дорога в один конец. — Если ты сдохнешь, то я братцев упеку в Застенок, — женщина мрачно усмехнулась и подала Данковскому очередную стопку книг. — Ты не сделаешь этого, — ученый, сверяясь со списком, бродил по светлой гостиной. — Почему это? Я столько сделала для тебя, а эти клоуны опять подводят тебя под монастырь! — Ну, во-первых, я уже одной ногой в могиле и ты это знаешь, что днем раньше, днем позже — разница невелика. Хотелось бы, конечно, чтобы днем позже, — мужчина повел плечом, услышав всхлип невесты. — А во-вторых, я оставлю тебе все мои рукописи. Если что-то случится, думаю это будет достаточный жест доброй воли. — Ты неисправим, — Инквизитор вздохнула. — Что ты там найдешь в этой чертовой глуши? — Возможно, ключ к моему состоянию. — А, может, и гибель. — Может и так, — он выпрямился, окидывая взглядом дело своих рук. Все его вещи были уложены в коробки, будто бы он собрался переезжать: книги пёстрыми стопками примостились на всех горизонтальных поверхностях, на полу ютились микроскоп и стеклянная лабораторная тара, а вся одежда поместилась в один саквояж.       У них с бывшей Каиной был уговор — если он не вернется из степи, то всё, что он нажил, женщина передаст в богадельни, а рукописи и книги оставит у себя. Сначала он хотел отдать деньги Мари, но та отказалась. — Мне не нужны деньги, Данечка. Мне нужен только ты, живой и здоровый. Я буду надеяться, — она сжимала его холодную ладонь, стараясь унять неуместную дрожь в голосе. — Я буду просить за тебя небо!       Тёмный экипаж Инквизитора уже стоял на улице, чтобы умчать на вокзал опального ученого. Но не успел он сделать и шага к порогу, как Мари вцепилась в его руку мертвой хваткой. — Не покидай меня, прошу тебя! — её глаза покраснели от слёз, — Возьми меня с собой! Пожалуйста! Пусть мы не давали свадебных клятв, но я хочу быть с тобой в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас!       Бакалавр тяжело вздохнул. Ему было неприятно разочаровывать эту юную девушку, с которой он по собственной глупости чуть не связал себя узами брака. Он хотел бы объяснить ей, что никогда он не сможет полюбить её так, как Ольцберг этого заслуживает. Что вечно её голубые глаза и светлые волосы будут напоминать ему о другом человеке, любить которого для Данковского было физически больно.       Но вместо этого он лишь оставил на ее челе целомудренный поцелуй, и, вывернувшись из хватки, вышел прочь.

***

      Стоять вот так, по колено в жухлой траве, сквозь которую пробивалась зеленая поросль, видеть силуэты проклятого города на горизонте, вдыхать искореженными легкими запах прелого сухостоя и слышать далекое и гулкое, будто призрачное, мычание быков — смерти подобно.       Столь же завораживающе прекрасно и неизбежно.       Мать Бодхо и Суок не дрались, они танцевали в этой бескрайней степи, сплетались их подолы, жизнь перетекала в смерть и наоборот. Без смерти не было бы прогресса, без смерти жизнь потеряла бы всякий смысл. Даниил видел это сейчас. Понимал, что же хотели ему показать эти незримые языческие духи, которые были незыблемы, поскольку вера в них впитывалась с молоком матерей вне зависимости от расы, конфессии и отношения к религии в целом.       Однажды, Бакалавр поднял из могилы труп, вернул в него не целую душу, но техе, прогремев славой на всю страну, а потом оказался в Городе на Горхоне, и Суок сторицей отомстила зарвавшемуся ученому. Она щелкнула его по носу, отняв жизни сотен людей, и прорастила в его легких семена любви, от которой бежал Даниил, как от огня.       «Танатика» осыпалась прахом и вот он здесь, сдавшийся, разбитый, приползший подыхать в степь, чтобы обратиться травой, вернуть савьюр и белую плеть обратно в землю.       Кашель скрутил легкие, отнял воздух, кровью стекая по подбородку и, все же, ученый упорно брел вперед, куда ноги несли его сами.       Андрей говорил, что в таком состоянии Даниил мечта торговца твирином. Петр шептал, что так Данковский искупает грехи. И оба, черт возьми, были правы.       Позади дремала стальная лента железной дороги, отбивая колесами пульс вечного пути. Она была началом и концом его путешествия. Замаячили впереди юрты червей, но ни один из них не приблизился к Бакалавру, будто узнавая, будто чувствуя слово Суок в его дыхании.       Опадал постепенно туман, солнце нехотя проглядывало сквозь густые, кудлатые облака, а ноги начали неумолимо вязнуть в болотистой, топкой почве. Никогда, за время своего первого визита в агонизирующий город, не заходил Даниил столь далеко во владения младшего Бураха, оставляя Артемию самому бродить средь теней и морока в поисках травы, что была ценней золота. Танцы Травяных Невест, бормотания одонгов и тепло бычьей крови — это все не про столичного ученого. Он чужой.       Подколодная змея, что шуршит лоснящейся чешуей и ждет, когда впиться в плоть. Они поднимались из земли, словно клыки кобры, истекая влагой, что собиралась на замшелых каменных пиках. Когда-то, в Городе Зверей почитали Смерть, воспринимая ее, как Луну и звезды, как бархат ночного неба и ранние зимние сумерки, но переродившись в Город Людей, зиждившийся на проекте Быков, они забыли об истинном предназначении мора и тлена, натянув на Суок рясу демона.       Мужчина сполз на влажный каменный круг, привалившись спиной к холодным развалинам. Кашель драл глотку, рвал легкие нежными почками савьюра, а белая плеть оплетала трахею. Драгоценные травы, ничего не стоящие без проклятых сорняков, что выстрадала из себя Степь, напоенные ее тайными соками, бурлящими под пластами глины.       Бакалавр тоскливо смотрел на окровавленные стебли и листья в своих руках. Их было ничтожно мало, чтобы откупиться от неизбежности. Было уже не больно, хотелось лишь спросить, окажется ли он пленником Многогранника или растворится без остатка во тьме? Ну, и, конечно, безумно хотел он знать, права ли была Твириновая Невеста, говоря о том, что пахнет Бурах, как осенняя земля и дым сожжённых листьев. — Ну и что ты хочешь? — прохрипел Даниил, прикрыв ладонью слезящиеся глаза. Жажда сушила губы, соленые от крови, и взгляд ученого упал на родник, бьющий из сочленения двух обломков. Он неосознанно потянулся к нему, как вдруг глубокий, бархатный голос резанул по нервам, превращая их из натянутых струн в бесполезную рвань: — Не стоит, ойнон, это Сугаг-Хадуг. Выпьешь из источника и имя свое забудешь, равно как и то, кем был и кем стал.       Бакалавр обернулся, не веря своим глазам. Гаруспик стоял у каменного круга, склонив голову. Лицо его было бледным, осунувшимся, под глазами залегли круги и даже радужка из небесно-голубой стала серой, тусклой, как стальные воды Горхона. — Что ты тут забыл? — Это я у тебя спросить должен, — менху тяжело переминался с ноги на ногу. — Столица, насколько мне помнится, в трех днях пути, так что предположить, что ты слегка перебрал и заблудился — было бы глупо. Мог бы Марии написать. Она бы встретила тебя хлебом, солью, предложениями руки и сердца. — Вот поэтому и не написал. Зачем тревожить Хозяйку, раз я ненадолго, да и без кольца, — Данковскому хотелось рассмеяться в голос, от абсурдности этой встречи, вот только легкие горели огнем, а выплевывать траву перед виновником всех бед не хотелось. — Братья Стаматины говорили, что ты болен, но, прости за прямолинейность, краше в гроб кладут. А ты еще и в болоте шатаешься. — Меня Бодхо призвала. Негоже ее заставлять ждать. — Ты уверен, что это было именно ваше божество, а не токсичные испарения из дистиллятора? — Поверь мне, тут нельзя ошибиться, — он зашел в круг и поднял взгляд к смурному небу. — Она наказала меня за то, что я пренебрег ее даром. Не захотел портить жизнь тому, на кого она указала. Теперь же, пришло время этот дар вернуть. — Блеск, — брюнет возвел очи горе, — это ты от ее дара выглядишь, как тело в мертвецкой? — Да. От него, — лицо хирурга было нечитаемым. — А отказаться не получилось? — Нет. Это все, что мне осталось. То, что давало мне силы жить. — Но ты умираешь! — Бакалавр вскочил на ноги, на какой-то миг забыв, что он сам выглядит, как ходячий труп. — Я могу тебя осмотреть? — Не стоит…       Они стояли друг напротив друга, изможденные, потерянные, но готовые идти до конца, испытывая мерзкое чувство дежа-вю. — Это бессмысленно, — столичный врач был худ и бледен. Это был остаточный отпечаток заражения Песчанкой. Несмотря на то, что Клара сумела сотворить чудо, убив семерых, Бакалавр не горел желанием оставаться в этом проклятом месте и изучать необычные свойства Самозванки. Он был сыт по горло и этими людьми и этим городом. — Я не останусь, а ты не поедешь со мной. Тот поцелуй — шаг отчаяния, не более. — М-да, вспоминая, как ты цеплялся за мою куртку, то да… Это было довольно отчаянно. Одного не пойму, на кой черт тебе сдалась эта Столица? Аглая намекает, что тебя, как и твою «Танатику», ждет жаркий прием. — У меня острый скальпель. Если хочешь, я могу укоротить твой болтливый язык, — губы мужчины тронула скупая улыбка. Сердце его желало остаться в Городе на Горхоне, но разум звал его в обратно, чтобы отстоять свою честь и честь своих исследований. — Я не могу остаться. — Или не хочешь? — Или не хочу, — ладонь Данковского легла на широкую грудь собеседника. — Береги этих ненормальных, язычник. А мне пора. — Я могу тебе писать? — Не стоит…       И три невысказанных слова утонули в гудке паровоза       Внезапно воздуха перестало хватать, и Бакалавр схватился за горло, заходясь в приступе кашля. Лепестки савьюра срывались с губ вместе с багровыми каплями. Мир поплыл, и он бы рухнул на каменную плиту, если бы его не сгребли сильные руки, удерживая на месте.       Медики кличут редкую хворь Степной легочной чумой и утверждают, что она вызвана отклонениями в строении легких, которые, как при пневмонии наполняются жидкостью и это служит субстратом для семян растений, что активизируются при ослаблении организма горем. Баур Мегес же называет эту болезнь Кубабара Индабьё — Цветочная боль. И боль эта идет от сердца, что разорвано на части неразделенной любовью и предательством. В древних текстах Уклада есть всего один способ победить заразу: нужно собрать подношение Суок, из святых трав и трав, которые связывают их воедино.       И это — невозможно, потому что не растет твирь рядом с савьюром и белой плетью. Потому что любовь на то и неразделенная, поскольку нет второй половины для исцеления. — И ты, столица, умирать сюда притащился, — голос Гаруспика нежный, понимающий. — Вместе сгинем, в земле останемся. Одного не пойму, кто ж тебе отказать смог? У кого ни ума, ни сердца не осталось? — Замолчи, — на щеках слезы и больно, что сил нет. — Будь проклят ты и эта ваша степь. — Ею я и проклят, — из рук хирурга выпал холщовый мешок и рассыпалась по камням бурая, черная, кровавая твирь, покрывая свежие, мокрые листья, что исторг из себя Бакалавр. — И тобой.

***

      Горели костры в степи, чадили смрадным дымом, наполняя горечью не только воздух, но и поцелуи, столь же жадные, ненасытные, болезненные, как языки пламени. Весна смеялась и текла по венам, превращаясь в бутоны невысказанных слов.       Любовь можно просчитать, связать с реакциями организма, записать, разлить по бутылкам. Можно изучить ее вдоль и поперек, знать и чувствовать – разные вещи. И разве мог подумать столичный врач, что его тело в унисон зазвучит не с утонченной, хрупкой дамой, погрязшей в идеях романтизма, а с хирургом, что голыми руками может повалить оземь молодого быка, прижимая к дерну ревущее животное.       Но в руках Гаруспика время перестало иметь вес. Только желание, что разгоралось в сердце, имело хоть какое-то значение. Как по осени слетали с деревьев листья, так скользнул на холодный камень плотный дорожный плащ и куртка из дубленой кожи. — Я скучал, хайратай инагни — в голубых глазах Артемия Даниил видел свое отражение, подернутое дымкой безумной нежности и пьяным дурманом твири. — Пожалел о том, что не украл тебя до отхода поезда. Что не запер тебя в Машине… — Ты просто дикарь… Дикарь и язычник. Ну что за отвратительное сочетание. — Но ты меня любишь, — Бурах стащил с себя льняное рубище и принялся за мелкие пуговицы на рубашке Данковского. — Да пропади ты пропадом! — брюнет оскалился и снова поцеловал медика, сминая твердые губы в яростном порыве.       Кожа Бураха — едва взошедшее поле пшеницы. Бархатистая и теплая, она была испещрена грубыми полосами шрамов: тонкие линии, явно сделанные скальпелем, обводили вены на руках, убегая к ключицам, на груди — тугра, выжженная каленым железом, как опознавательный знак менху, а на спине рваные следы от когтей дикой кошки. Это был каллиграфический почерк Судьбы, которым порой были написаны самые уродливые истории. Хотя, тело самого Бакалавра было разрисовано следами от пыток и экспериментов: швы на груди, искромсанные пальцы, ожоги на шее, плечах, спине и жуткие, крайне специфические раны от семихвостой нагайки, на концах которой были небольшие грузы. Такое оружие, при искусности палача, не ломало кости, а заживо сдирало кожу.       Даниил вздрогнул, когда широкие ладони степняка скользнули под пояс брюк, оглаживая поврежденный участок кожи. Он уткнулся в плечо любовнику, пытаясь скрыть неловкость. — Я убью их, — в голосе менху ни капли бахвальства или драматизма. Констатация факта и не более того. — Не надо… — Болит? — Уже нет, просто странно. Не слишком приятное зрелище, так ведь? — Данковский поежился, пытаясь подавить в себе желание снова закутаться в слои одежды и спрятать все эти отметины. — Ты прекрасен, чертов змей, — шепот Артемия обжег ухо. — Как только встретились, я взгляда оторвать не мог. В городе бушевала Песчанка, а я все думал, жив ли ты. Не подхватил ли заразу, не истекаешь ли кровью, после встречи с мародерами или Хатангэр. Для служителя иных сил, я слишком быстро поставил тебя на алтарь, словно божество.       Одним движением он содрал с долгожданного любовника штаны вместе с бельем, укладывая того на свою куртку терпко пахнущую травами и шерстью коров. Зубы блондина сомкнулись на остром плече, пятная бледную кожу полукруглым клеймом, будто пытаясь доказать самому себе, что Даниил рядом. Что он не растает поутру, как туман над степью.       От младшего Бураха веяло силой, первородной мощью и он всю ее сложил к ногам Столичного врача, позволяя тому цепляться за широкие плечи, шептать проклятья и царапать кожу. Артемий целовал шею, ключицы, живот, слегка царапаясь недельной щетиной. Его ладонь накрыла эрекцию партнера, заставляя того рыкнуть и зажмуриться. — Я хорошо знаю анатомию, но плох в обращении с живым телом… — Амаа тат! — голос ученого действительно походил на шипение змеи, — Ошыш даа! Артемий удивленно моргнул, чувствуя, как мурашки бегут вдоль позвоночника. Слишком уж интимным, слишком развратным становился зычный язык Степи в устах этого пришлого служителя Смерти. — Про закрытый рот ты перегнул, — усмехнулся менху и на пробу вобрал в рот сочащуюся смазкой головку, потирая уретру языком и лаская ладонью ствол по всей длине. Даниил хрипло застонал и прогнулся в пояснице, теряясь в потоке необычных ощущений.       У Бураха не было опыта, но его искреннее желание доставить удовольствие партнеру, в совокупности с энтузиазмом и абсолютным отсутствием рвотного рефлекса заставляли брюнета беспомощно вскрикивать и комкать в ладонях плотную ткань куртки. А Артемий, тем временем, то пропускал член в глотку, то выпускал изо рта, поглаживая пальцами эрегированный ствол. Он мягко массировал потяжелевшие яички, ритмично двигая головой. — Стой… — Данковский вцепился в короткие светлые волосы и потянул от себя. — Что-то не так? — мужчина продолжал поглаживать твердый член, наслаждаясь румянцем, который заливал бледные щеки и шею Бакалавра. — В моей сумке… основа для мазей, — брюнет призывно повел бедрами. — Возьми меня, черт бы тебя побрал.

***

      Член Артемия был болезненно возбужден и почти прижимался к животу, подрагивая от предвкушения. Головка блестела от выступившей смазки, заставляя Бакалавра кусать губы от легкой нервозности и желания. Он никогда добровольно не был с мужчиной, а потому, когда пальцы любовника, скользкие от смазки, прошлись по нежной дырочке, всё его тело невольно напряглось. — Что-то не так? — хриплый баритон сводил танатолога с ума, выворачивая душу наизнанку. — Не обязательно идти до конца... — Нет, нет. Все нормально. Просто я не слишком жалую боль, а в прошлый раз было нестерпимо больно. — Прошлый раз? — казалось, Гаруспик превратился в соляной столп. — В Застенке... — Не продолжай, — в глазах Артемия сверкнуло что-то дикое, тёмное и очень злое. — Я не причиню тебе боли. Я сделаю так, что вся степь услышит твои крики и стоны. Я заберу тебя. Теперь ты мой, и я голыми руками разорву любого, кто посмеет причинить тебе вред. Оправдаю, так сказать, старое прозвище.       Бакалавр усмехнулся, чувствуя, как в груди становится тепло, а страх ослабляет свою хватку. Когда-то ему казалось, что подобная принадлежность кому-то, это ограничение его Свободы. Но сейчас он ощущал лишь тепло и любовь. — Я верю... Но прибереги речи на другой раз и сделай уже хоть что-то!       Артемия не нужно было уговаривать дважды. Он принялся ласкать чувствительная колечко ануса, смазывая его и давая любовнику привыкнуть к ощущениям. В момент, когда палец, преодолев давление, скользнул в обжигающее нутро, Бурах ловко поймал губами удивлённый вскрик. — Дыши, ойнон, дыши. Ты ведь сильный, а это всего лишь дискомфорт, — Гаруспик шептал на ухо мужчине какие-то глупости, говорил какой тот молодец, как сильно он ждал его, как скучал. А между тем, Бакалавр расслаблялся, позволяя Артемию целовать себя, кусать нежную кожу на шее, вылизывать каждый шрам на груди и плечах. Блондин согнул палец, безошибочно находя простату, что выбило из груди Данковского сладостный стон. Сын Исидора медленно скользил ладонью по слегка обмякшему члену, а второй, также медленно, вел в тугой анус ещё один палец, растягивая, массируя, подготавливая тело возлюбленного к чему-то большему.       Даниил не чувствовал холода, согретый кипящим в крови возбуждением и адреналином. Впервые, стеснение из-за уродливых шрамов сходило на нет, потому что Артемий смотрел на него так, будто тот был каким-то чертовым чудом.       Они с Гаруспиком были разными, не сочетающимися, словно магнитные полюса. И всё же, их будто стягивали невидимые нити, которые они так опрометчиво пытались разорвать.       В Баур Мегес говорилось о том, что люди, как в древности, так и поныне, склонны были затыкать Зов сердца. Ими правил холодный расчёт и торгашеские уловки, как в жизни, так и в любви. И однажды мать Бодхо настолько огорчилась из-за этого, что наградила нерадивых сыновей Цветочной Болью. Это был дар и проклятие. Если больной раскаивался, если он находил свою пару или человека чьи чувства он предал, и который умирал по его вине, то они могли вместе принести подношение на алтарь госпожи Суок. Иногда, очень редко, это срабатывало и в одиночку, в том случае, если человек предал себя самого. Но тогда в нём росли все нужные для ритуала травы.       Бакалавр не слишком верил всем этим языческим бредням, но надеялся что под ними всё же была научная подоплека. Может рядом с алтарем был источник или лечебные травы, способные унять недуг.       В противном случае это бы означало, что он сам обрек себя на смерть. И вместе с ним обречен был и Артемий Бурах.       Приехав в Город на Горхоне, Данковский был готов к смерти. Но он даже и представить не мог, чем закончится эта авантюра. Что сын Исидора будет держать его в руках, как самое желанное сокровище. — Ты безумно красив, — широкие ладони очертили линию талии, спускаясь к бедрам. — Никого лучше тебя не видел. — Ох замолчи, мы оба знаем, что это не так, — фыркнул брюнет, явно намекая на страшные отметины от пыток на своём теле. — А для меня ты чертовски красив. Желанен. Любим, — каждое слово сопровождалось мягким укусом в шею.       Шершавая ладонь накрыла пенис Даниила, поглаживая достаточно, чтобы распалить ещё сильнее, но слишком медленно, чтобы кончить. Бакалавр сглотнул, скользя жадным взглядом по широким плечам, груди, покрытой светлыми волосками, животу и по тому, что было ниже.       Чёрт, для учёного одно дело было слышать, что его чувства взаимны, а совсем другое видеть тому подтверждение. Артемий растягивал любовника методично и основательно заставляя того метаться по сбившемуся плащу и комкать в ладонях плотную ткань. — Тэнэг! Я готов! Давай же! — бакалавр терялся в ощущениях. Его дырочка влажно хлюпала, обильно смазанная и растянутая. — Я сам решу, когда ты будешь готов! — блондин хищно улыбнулся пару раз пройдясь по простате подушечками пальцев, заставляя брюнета сдавленно стонать. Он наслаждался видом того, как вставший член Даниила от каждого движения руки скользил по животу, оставляя влажные следы от вытекающего предэякулята. — Давай же, — Данковский потянулся было к члену, чтобы поласкать себя, но его остановили. — Я больше не могу. Сделай так, чтобы я больше никогда не уехал…       Эти слова задели что-то внутри менху что-то потаённое, по-звериному жадное и отчаянное. Слишком часто ему снился удаляющийся силуэт состава, увозящего в своём чреве его упрямого возлюбленного. Тихо рыкнув, он перевернул Даниила, ставя того на колени. — Я бы очень хотел видеть твоё лицо, — укус на загривке заставил брюнета вскрикнуть, — но для первого раза так будет удобнее.       Влажная, крупная головка потерлась о пульсирующий анус, усиливая давление. Толчок, и Артемий шумно выдохнул, медленно погружаясь в узкое отверстие, ощущая, как пульсирует сфинктер вокруг его возбуждённой плоти.       Ему хотелось бы войти резко, и грубо трахать мужчину так, чтобы тот никогда больше не смел думать о том, чтобы его покинуть. Но Артемий придушил бы любого, кто сделал бы столичному учёному больно. Включая себя самого. А потому ему приходилось сдерживать себя. Он двигался осторожно, давая Даниилу привыкнуть к обжигающей наполненности.       Ученый сжал зубы, чувствуя одновременно и боль, несмотря на предварительную подготовку, и дискомфорт от прикосновений к старым ранам и…спокойствие. Это было тяжелое, затапливающее все его естество чувство, от которого наворачивались слезы. Ровно так же, как и в том сне, что настиг его в тюремной камере и отбил желание совершить суицид.       Он любил Артемия и тот, похоже, любил его в ответ. Они были просто великовозрастными идиотами, которые, наконец, обрели друг друга, а все остальное можно было пережить.       Даниил никогда не умел говорить о своих чувствах, он мог лишь показать. Он сам качнулся назад, принимая член еще глубже, услышав судорожный вздох голубоглазого хирурга. Тот двинулся еще раз, не решаясь ускориться.       Снова и снова Бурах почти выходил из податливого тела, раз за разом преодолевая сопротивление тугого колечка ануса, а потом входил до самого конца, слушая шипящие проклятия Данковского, символизирующее о том, что он, наконец, нашел нужный угол, который доставлял любовнику особое удовольствие.       Молоко и мед смешивался в кувшинах Травянный Невест.       Сплетались вместе стебли драгоценных трав.       Боль и удовольствие шли рука об руку, как идут рука об руку Хаос и Порядок.       Цеплялись друг за друга Сын Бодхо и Служитель Суок, ловя дыхание друг друга.       Артемий все-таки перевернул напряженного, как струна, Бакалавра, прижимая того к себе, проникая в обжигающее нутро, заставляя мужчину плавиться от букета самых разных эмоций. Стук сердца заглушал мысли, а стоны, казалось, слышали даже в городе, но их это не особо волновало.       Движения Бураха становились все более быстрыми, он вбивался в податливое тело, словно паровой молот, не в силах справится с накатывающим наслаждением. В какой-то момент, ладонь блондина оказалась на сочащемся члене Даниила, который всхлипнул, когда ловкие пальцы принялись быстро и неумолимо ласкать его ствол, делая акцент на чувствительной головке.       Оргазм накрыл их девятым валом. Данковский вскрикнул, сжимаясь на разгоряченной плоти, выплескивая семя, пачкая руку и живот партнера. Пары быстрых движений в судорожно сжимающейся попке ученого хватило Артемию, чтобы отпустить себя, заливая любовника горячей спермой. — Ну что, — менху поглаживал расслабленного Даниила по спине. Горло саднило от стонов, но в груди было до странности легко, — желание сбежать от меня пропало? — После такого, не то что сбежать, я и ходить-то не смогу. — Серьезно? — Да. Понесешь меня до Машины на руках.