Попал, увидел, победил.

Звук последнего аккорда веселой песни, выбранной мной по поосьбам ребят, но специально для Джулеки, отзвучал, растворившись в грохоте аплодисментов и смеха. Воздух в клубе дрожал от выплеснутой энергии. Я стоял, чувствуя легкую дрожь в пальцах от игры и адреналина, и поймал ее взгляд брошенный через класс. Те самые глаза – большие, чуть наивные за челкой, но теперь горевшие чистым, нефильтрованным восторгом и любопытством, которое задевало что-то глубоко внутри меня. Условие выполнено, стесняшка. Теперь твоя очередь. Кивнув в сторону выхода, где за стеклом неумолимо лил свой "серебряный" концерт сентябрьский дождь, я приблизился к ней принимая благодарности и одобрение ребят. – Ну что, наш локальный гид по атмосферным ловушкам и мокрым тротуарам? – спросил я, перекрывая шум. Вода стекала ручьями по стеклу, превращая огни Парижа в размытые блики. – Готова вести мою заблудшую душу сквозь этот… ливневый ад? Или эклеры уже машут нам платочками с прилавка? Джулека фыркнула, поправляя выбившуюся прядь сине-черных волос с фиолетовыми кончиками, но уголки ее губ предательски подрагивали в улыбке. Глаза же смеялись ярче любых слов. – Торопишься, музыкант? Боишься, что твоя шкурка промокнет? Или что Лука прицепится охранять мою честь? – Она оглянулась на брата, который что-то азартно обсуждал с Марком и Натом, размахивая руками. – Ладно, ладно… – Она махнула рукой в сторону двери, взяв свою сумку. – Пошли. Но учти, мой «атмосферный» путь – он сегодня наверняка чемпион по лужам и неожиданным ручейкам! Кросовки не жалко замочить? - В таком случае я готов нести тебя на руках чтобы ты свои не намочила. - шутливо отмахнулся я, не заметив ещё один взгляд в мою сторону и выражение задумчивости на ее лице. Мы вывалились под холодные объятия дождя. Сразу накрыло – не просто мокро, а пронизывающе сыро, с промозглым ветерком, забивающимся под воротник. Джулека ловко подняла капюшон куртки, я лишь глубже вжал голову в плечи и поднял воротник своего плаща. Тротуар блестел под фонарями, как черное зеркало, в котором отражались расплывчатые силуэты и огни витрин. Воздух пах мокрым асфальтом, прелой листвой, дымом из далеких труб и… чем-то еще. Сладковатым, едва уловимым, как запах детской пудры или дешевых конфет. Этот аромат витал вокруг Джулеки, смешиваясь с ароматом мокрой ткани ее куртки. Дорога до мостике возле ее корабля на котором жили Джулека, Лука и их мама, несмотря на погоду, пролетела незаметно. Мы болтали. Не о школе и не о домашних заданиях – о безумии этого дня. О том, как Айван, этот тихий гигант, вдруг ожил за барабанами. – Я думала, он умеет только тягать железо и молча страдать! – воскликнула Джулека, смеясь, и ее смех звенел в сыром воздухе, как колокольчик, заставляя улыбаться даже не смотря на промокший плащ. – А он – Тц-тц-тц! – Она поколотила руками по воздуху, изображая барабанные палочки. – Как будто всегда это играл! Я рассказал пару баек из мира шоу-бизнеса с которым был знаком (немного приукрасив для пущего эффекта), и она смеялась так заразительно, что даже хмарь над Парижем казалась не такой уж безысходной и дождь как будто стал меньше поливать. Она показывала знакомые места – вот тут старушка продает волшебные булочки по утрам (но только если прийти до восьми часов), вот этот переулок – царство граффити, которые меняются каждую неделю хотя их и закрашивают коммунальщики, а вот тут… Она остановилась у крошечной, уютно светящейся витрины кондитерской «Douceur de Mathilde». – И вот здесь, – прошептала она с преувеличенной таинственностью, прижимая палец к губам, – самые… убийственные… эклеры во всем квартале! Лучше них только в пекарне у родителей Маринетт. Ноздесь их продают только по средам и субботам, после полудня. Мадам Матильд печет их сама, и они… – Джулека зажмурилась, изображая блаженство. – …тают во рту как облачко, а шоколад… ммм! Не прозевай, их разбирают моментально! Мы стояли под деревом на набережной, недалеко от трапа на корабль. Дождь барабанил по листве вокруг нас. Внезапно ее смешливость куда-то испарилась. Она посмотрела на меня серьезно, изучающе. – Твоя песня… «Серебряный сентябрь»… – начала она, подбирая слова. – Она была… другая. Не как все. Грустная, но… не давящая. Как будто в самой грусти есть что-то светлое. Ты так чувствуешь эту погоду вокруг? Окружающий нас мир? Вопрос застал врасплох. Я честно признаться не ожидал такой глубины вопроса от «эмо-девочки из нулевых» да ещё в 15 лет. – Да, – ответил я, глядя на отражение фонарей в лужах у наших ног. – Осень ведь не только про увядание. Она про… очищение. Про тишину перед новым витком. И солнце – оно ведь никуда не девается, просто прячется за тучами. Надо просто носить его в себе. И ждать когда оно выглянет на улице. И словно дожидаясь этих слов дождь неожиданно прекратился и луч солнца выглянул и заплясал на волнах Сены. - Видишь? Как оно бывает. - снова улыбнулся я. - Однажды я спою тебе и про луч солнца золотого, например в среду, когда угощу тебя эклерами. Она молча кивнула, и в ее глазах промелькнуло что-то понимающее, созвучное. Потом улыбнулась снова, уже своей обычной, чуть хитрой, но невероятно милой улыбкой. – Ладно, замерзший философ под дождем. Беги греться. И помни про эклеры! Среда! – Она помахала рукой и пробежала по трапу, оставив меня одного с неожиданно теплым комком в груди и сладким обещанием на среду. Неплохое начало, Тош. Очень даже неплохое. Идя домой уже в одиночестве, я все еще чувствовал ритм последней песни в классе. Отбивая его каблуками по мокрому асфальту, представлял себя на сцене. Настоящей сцене с которой я смогу выступить здесь принеся в мир эту и другие хорошие песни. Энергия «Ногу Свело» била ключом даже сквозь промокшую насквозь ткань куртки, согревая изнутри. Всплеск радости после успешного "выступления" и неожиданно глубокого разговора вырвался наружу: – Рамаба харэ мамбэру! – проорал я в редкие облачка на небе, которые разогнал ветер после дождя. Рядом с крыльцом моего дома кучковались две соседские бабульки, Мадам Клеманс и Мадам Жизель, со сложенными зонтами, обсуждая, судя по жестам, чью-то катастрофически нерадивую внучку. Мой возглас заставил их вздрогнуть и испуганно вглядеться в меня – не акума ли? Увидев лишь мое глупое, ухмыляющееся лицо, они синхронно цокнули языками и замахали в мою сторону своими изогнутыми тросточками – дескать, шалопай орущий, пугаешь почтенных дам! Со смехом я рванул дальше, ловко перепрыгнув через особенно коварную лужу, брызги от которой веером расцвели на темном асфальте. Да, Джулека не соврала – путь домой – самый мокрый. Как же неожиданно Джулека стала возникать в моих мыслях все чаще и чаще. Милая стесняшка с неожиданной глубиной… и в ней столько скрытого огня! сейчас во мне тоже пылал огонь чего-то более приземленного и неотложного – дикое, звериное чувство голода. Не просто поесть, а ПОЖРАТЬ! Парижская сырость, кажется, высасывала из меня калории с удвоенной силой, а музыкальные подвиги и эмоциональные качели с Джулекой довершили дело. Желудок урчал громче бас-гитары которой я сегодня играл. Ворвавшись в свой двухэтажный крепость-берлогу – маленькую, зато свою, с погасшим перегонным аппаратом, внушительной батареей заготовленных напитков и прилавком на первом этаже, я взлетел на второй этаж, в жилую часть. И первым делом вцепился в коробку с остатками вчерашней пиццы «Пепперони». Холодная, резиновая, но святое дело – если было лень готовить! Пока зубы мужественно перемалывали застывшую моцареллу и колбасу, руки уже на автопилоте раскладывали учебники по истории и алгебре. Самодисциплина, Тоша. Всплыли в памяти папины слова, произнесенные с его фирменной, чуть усталой физиономией за чашкой вечернего чая: "Усидчивость, сынок, и умение делать то, что надо, даже когда неохота – это не "ёбтвоюмать как я заебался". Это твой пропуск в будущее, где ты сам себе хозяин." И ведь правда. Я усадил себя за стол на пару часов, прошелся по параграфам, решил задачи – и вуаля! Вечер свободен, как птица! Теперь бы окончательно утихомирить урчащего зверя в животе… Холодильник встретил меня печальным полупустым видом. Осмотр запасоввыявил что мыш хотела повеситься, но решила доесть то что осталось а именно: куриная грудка, что одиноко лежала на полке, рядом – скромный набор овощей из ближайшего супермаркета – лук, морковка, пара картофелин. И сыр. "Сырный суп, – решил я без колебаний. – Классика. Быстро, сытно, и… Богдан бы одобрил." Мысль о гиганте-поваре с фамилией Медвежин (которая подходила ему как ключ к замку – высоченный, мощный, с широкой медвежьей спиной, солидным брюшком, накачанными руками кузнеца и при этом – добрейшей, почти детской улыбкой) заставил меня ухмыльнуться. Как же мне чертовски повезло его встретить! В первые недели после своего "попадалова" я, опьяненный первыми гонорарами, кредитом и свободой, пустился во все тяжкие гастрономические. Кафе, бистро, ресторанчики – все казалось сказкой после студенческих пельменей. Пока однажды, подсчитывая траты за месяц, я не ощутил ледяной ужас. Цифры были убийственны. Осознание, что я проел бы целую гитару или половину новой аппаратуры, заставило срочно браться за ум. Но как жить во Франции, в самом сердце кулинарного культа, где еда – это религия, искусство, страсть, и при этом питаться дошираками и макаронами с кетчупом? Позор! Настоящий мужчина должен уметь накормить себя так, чтобы не стыдно было! Да, я умел таки готовить, в походе, как учил батя. Но мой набор умений был минимален и подразумевал что я не сдохну от недостатка калорий, но про вкус и речи не шло! Я стал стучаться на кухни ресотранов. Скромно, вежливо, с самым невинным видом: "Месье, не могли бы вы показать азы? Я очень хочу научиться вкусно готовить!" Ответы варьировались от вежливого, но твердого "Нет, молодой человек, это невозможно" до откровенно грубого "Ступай отсюда, мальчишка, не мешай работать!" и даже одного энергичного выпроваживания подзатыльником через черный ход. Казалось, чистокровные французские повара видели во мне варвара, покусившегося на их святая святых. Я чувствовал как ко мне начал подкрадываться песец. Пока однажды, в маленьком, ничем не примечательном бистро возле рынка, я не наткнулся на него. Богдан. Он вытирал огромные руки о фартук, когда я, уже почти без надежды, завел свою шарманку. Вместо отказа он пристально меня оглядел, потом его карие глаза прищурились, и он хмыкнул: – Парень, ты больше похож на рок-звезду после тяжелой ночи, чем на будущего Робюшона. Но… ладно. Заходи завтра. К открытию. Посмотрим. И он не стал забивать мне голову готовыми рецептами. Он открыл мне философию вкуса. Он учил чувствовать еду. "Смотри, – говорил он, подбрасывая на сковороде лук, – лук – это крепкий мужик деревенский. Основа. Его надо довести до прозрачности, до мягкости, чтобы он отдал весь сахар. А вот морковь – это… девушка. С города. – Он щедро сыпал тертую морковь к луку. – Яркая, сладкая, задает цвет. Им надо подружиться." Он показывал мне, как специи танцуют друг с другом – как тмин дружит с кориандром, как паприка любит чеснок, а розмарин обнимает мясо. Он шокировал меня: "А ты знаешь, что мясо может быть сладким? Не за счет сахара, а за счет томления, оно карамелизируется. Или острым – не от перца, а от правильного маринада с имбирем и соевым соусом. Это же магия, парень! Понимание!" Его история была столь же колоритной, как и он сам. С детства он обожал покушать, но быстро понял, что его манит не столько насыщение, сколько сам процесс творения вкуса. Он выучился на повара в Питере, получил красный диплом. После этого он мог пойти в любой престижный ресторан, карабкаться вверх. Но выбрал другое – ушел коком на грузовое судно. "Мир большой, парень! – говорил он, размахивая огромной ложкой. – В Азии научился балансу острого и сладкого, в Мексике – танцу с чили, в Марокко – тайнам тажина. Везде искал учителей, стариков, бабулек на рынках, которые знали настоящий вкус!" Сейчас он "осел" в Париже. "Не ради славы, – объяснял он. – Хочу понять, как тут организовано ресторанное дело. От поставок до маркетинга. Наберусь опыта, а потом – домой. В Питер. Открою свое тихое местечко. Не пафосное. Уютное. Где вкусно и душевно. Где рецепты – не секрет Кремля, а общее достояние." Именно тогда я спросил его, почему он, в отличие от других, согласился учить меня. Он отложил нож, которым в тот момент ювелирно шинковал зелень, и его обычно добродушное лицо на мгновение стало серьезным, даже горьким. – Вот потому и начал, парень. Потому что вижу – другие запирают свои знания и рецепты как в сейф. Нельзя так! Рецепты, принципы – они как огонь. Если его спрятать – он погаснет. И все забудется. – Он ткнул пальцем в воздух. – Вот смотри на историю: византийцы спрятали свой «греческий огонь» – и что? Пропал навсегда! Никто не знает как его делали, в чем был секрет. А представь, что завтра все разом забудут рецепт настоящего вкусного борща? Или щей? Или твоего любимого оливье? – Он тяжело вздохнул. – Будет плохо. Очень плохо. Знания должны жить, передаваться, улучшаться. Иначе – в мире наступит темнота и вместо еды будет пресная баланда. Вот и ты, если что поймешь или придумаешь – неси людям дальше. Делись. Мысленно в который раз поблагодарив Богдана (и представив его довольную ухмылку), я приступил к готовке. Курочка отправилась в кастрюльку с холодной водой и на плиту. Вода зашипела, начав нагреваться "Сначала – холодная вода, медленный нагрев, – всплыл урок. – Тогда бульон будет прозрачным, а мясо – сочным." Пока вода набирала температуру, я нарезал лук – не мелкими кубиками, а аккуратными полукольцами. "Лук – основа", – мысленно проговорил я, бросая его в кастрюлю. Соль, несколько горошин душистого перца, лавровый лист – "Фундамент аромата". Запах начал меняться, становиться глубже, теплее. Пока основа будущего супа набирала аромат и вкус, я занялся овощами. Картофель – ровные, но не мелкие кубики ("чтобы не разварились в кашу"). Морковь – натер на крупной терке ("Цвет! Сладость!"). Сыр – кучка тертых полосок. Проваренное до мягкости мясо выловил, дал остыть, затем нарезал на аккуратные, аппетитные кусочки. Бульон закипел – пора для картошки. Белые кубики утонули в золотистой жидкости. Пока они варились до полуготовности, на сковороде разыгралось второе действие: лучок с морковкой зашипели на сливочном масле. "Обжаривать до мягкости, до дружбы, – наставлял внутренний Богдан. – Не до угольков!" Щепотка соли, щепотка сладкой паприки для цвета – и зажарка готова. Отправил ее к картошке. Затем – нарезанную курицу. Аромат становился все гуще, насыщеннее, заполняя маленькую кухню уютом и предвкушением. Финал настал через пару минут – горсть тертого сыра полетела в кастрюлю. Я убавил огонь до минимума и начал медленно помешивать. Волшебство! Густая, бархатистая масса формировалась на глазах, сыр растворялся, обволакивая все ингредиенты шелковым кремом. Запах был умопомрачительный – сливочный, сырный, с нотками курицы и сладкой моркови. Налил себе в глубокую тарелке. Сверху – горсть самодельных гренок из вчерашнего багета (подсушенных на сухой сковороде до хруста) и щедрая россыпь свежей петрушки. ГотовЕнько! Супец стоял передо мной как шедевр на моей скромной кухне. Насытившись до состояния "два шага – и взрыв", я почувствовал странное умиротворение. Суп согрел не только тело, но и душу. Гитара сама просилась в руки, хотелось поделится с миром счастьем от произошедшего со мной за день. И крыша домика – мое спасение, мой личный ковчег в этом шумном городе. Стены в моем доме были чуть толще кирпича. И хотя я оборудовал студию звукоизоляцией, я старался не злоупотреблять терпением соседей. И потом, я частенько я становился невольным свидетелем весьма интимных подробностей жизни соседей: бурных ссор (обычно про "козла-начальника" или "лентяйку-дочь"), радостных новостей о приезде тети или монотонных диалогов о ценах на рынке. Иногда это было забавно, чаще – раздражающе. Но крыша… Крыша была другим миром, в котором не оставалось места земному. Небольшой уклон, в который было удобно сесть перекинув ноги через парапет, покрытая металлом, который легко нагревался, и быстро остывал, с окном на чердак и оттуда в мою квартиру. Я как привык за лето, выбрал место у самой кромки, откуда открывался вид на море крыш, трубы, далекие огни Эйфелевой башни, что пробивалось сквозь уже осенний вечер. Сентябрьская ночь вступила в свои права, принеся с собой не холод, а прохладную, влажную свежесть. Воздух был чистым, пахнущим дождем и городом. Я достал старую тряпку, насухо протер место где собирался сесть, и вынув из окна толстое одеяло бросил его, сделав уютное кресло. Устроившись поудобнее и взяв в руки гитару, я вдохнул полной грудью. Шум города снизу доносился приглушенным гулом – шины по мокрому асфальту, далекие гудки, чей-то смех из открытого окна. Веселье после клуба и прогулки с Джулекой поутихло, сменившись спокойной, приятной усталостью и той самой "светлой грустью", о которой она спросила. В голове крутились обрывки мелодий, слов, впечатлений дня, а желудок был полон вкуснейшего супа. Пальцы сами нашли струны, перебирая их тихо, ища созвучие с внутренним состоянием. Веселые рифы не подходили. Нужно было что-то… иное. Глубокое. Честное. Не для толпы, а для себя. Я перебрал мысленно архив в голове. Телефона в кармане не было, но все тексты, все мелодии любимых песен были надежно сохранены в моей голове. Пальцы остановились на знакомой последовательности аккордов – негромкой, минорной, полной щемящей тоски. Малоизвестная песня одной хорошей группы. Не хит, но для меня – выстраданная. Голос вырвался тише, чем обычно, почти шепотом, сливаясь с шелестом ветра в телевизионных антеннах и далеким шумом мегаполиса: Новый день освещает заря, И снова могу я увидеть тебя... Моя душа болит от огня, Но ты не любишь меня... Твой облик в ночи, Дарует мне свет, А взгляд ранит сердце Осколком планет. Он так пуст по отношенью ко мне, И снова гореть приходится мне! Я пел о безответности. О боли, которая не убивает, а светится изнутри, как далекая, недоступная звезда. О том, как отдаешь свою кровь, свою любовь – в пустоту. И как эта пустота заставляет гореть снова и снова. Это не было про Джулеку – слишком рано, слишком несерьезны пока наши отношения. Это было про само чувство. Про ту грань между безумной страстью и тихим отчаянием, про одиночество среди людей, про надежду, которая теплится даже в самой горькой правде: "Ты не любишь меня". Я только после долгого разрыва понял что Вика меня не любила. Как жаль что такие откровения получаются такими болючими. Париж раскинулся внизу подо мной темным, мокрым лабиринтом, утыканным тысячами огоньков. Они мерцали, как отражение тех самых звезд из песни. Последние слова – "...всё больше горю я от огня" – повисли в внезапно наступившей тишине, подхваченные лишь далеким, монотонным гулом города. Тишина повисшая вокруг меня после песни была не пустой. Она была плотной, звонкой, наполненной эхом только что спетых слов и биением собственного сердца. Мне показалось, весь город затаил дыхание. И в этой тишине прозвучал едва уловимый, но отчетливый шорох. Прямо за моей спиной. Не скрип металла под ногой, а именно мягкое, кошачье приземление на довольно громкую поверхность крыши. Мурашки побежали по спине ледяными ручейками. Я вдруг оказался не один. Каждый нерв натянулся как струна. Я медленно, очень медленно повернул голову. Прямо за моей спиной, на коньке крыши окна, в двух шагах от меня, замерла фигура. Стройная, поджарая, сливающаяся с ночным сумраком. Темный, облегающий костюм, маска, скрывающая верхнюю часть лица. Растрёпанная прическа натурального блондина. И двое невероятно зеленых глаз, горевших в полумраке с почти звериной яркостью. Они смотрели на меня без угрозы, но с невероятным, гипнотическим вниманием. Хриплый, низкий голос, знакомый по сводкам новостей и видео из Ледиблога, нарушил тишину, звуча чуть глуше, чем ожидалось, и с непонятным оттенком – то ли просьбы, то ли приказа: – А можно… еще раз?...