Попал, увидел, победил.

До того момента как я обернулся, я думал, что это кто-то из соседей. Наверняка услышали шаги или мою гитару и решили проверить, кто там шляется в такой час, да еще и на высоте. Может, думал я, кто-то хочет просто загнать меня обратно, прикрикнув для порядка. Мысль была настолько банальной и логичной, что я даже не обернулся сразу, лишь чуть приглушил аккорд и промедлил в ожидании окрика. Крыша в эту вечернюю пору была моим святилищем. Где-то далеко внизу, за стенами этого старого дома, потихоньку засыпал Париж – шумный, вечно спешащий, но сейчас затихший, уставший от перемен погоды за день. Воздух, еще не успевший нагреться за день, был чист и прозрачен, пахнул прошедшим дождем, пылью веков и сладковатой дымкой от чьих-то невидимых каминов. Звезды, не заглушенные городским смогом, сияли с ледяной ясностью, будто россыпи алмазов на бархате небесного свода. Я сидел, облокотившись на скат крыши, раскинув на бетоне толстое потертое одеяло. Гитара – старенькая, с поцарапанным и изрисованным корпусом, но с настоящей будто бы душой – лежала у меня на коленях. Пальцы сами находили знакомые лады, перебирали струны, извлекая тихие, задумчивые звуки. Это была не песня в привычном смысле, скорее импровизация, поток сознания, выливающийся в мелодию. Звуки рождались из тишины и в нее же возвращались, растворяясь в бездонном небе. Я закрыл глаза, отдавшись этому ритму, этому чувству полного, почти медитативного уединения высоко над миром суеты. Мир сузился до вибрации струн под подушечками пальцев, до шепота ветра в волосах и бескрайнего звездного купола над головой. В такие моменты забывалось и вечное чувство легкой потерянности в этом огромном городе. Была только музыка, ночь и я. Пока не появился сосед. Или кто там? Когда я все же повернул голову и в вечерней темноте, под звездным небом Парижа, увидел лишь два светящихся изумрудных пятна, холодных и нечеловеческих, внутри все сжалось в ледяной комок. Первым импульсом, диким, первобытным, было – врезать гитарой по тому месту, где у этого силуэта должен быть череп, то есть промеж глаз, и рвануть прочь, соскочив с крыши через окно и дальше хоть куда, лишь бы быстрее, в темпе вальса, сбивая дыхание и запинаясь на лестнице. Адреналин ударил в виски, пальцы судорожно сжали гриф. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, а в ушах стоял оглушительный гул собственной крови. Каждая мышца напряглась до предела, готовясь к рывку. Этот взгляд… Эти холодные, светящиеся изумрудом точки во тьме… Они не принадлежали ни соседу, ни пьянице, ни даже самому отчаянному вору. В них была абсолютная, бездушная инородность. Что-то из городских легенд, из ночных кошмаров, материализовавшееся в двух шагах от меня на моем же островке спокойствия. И лишь спустя мучительную, растянутую до сотни лет секунду, когда из темноты донесся знакомый, хоть и хрипловатый от ночной прохлады, голос: "А можно еще?", сознание мое наконец включилось и вышло из режима "бей и беги". Кот Нуар. Собственной персоной. Стоящий в двух шагах, как призрак из ночных кошмаров или... как самый обычный соседский кот, забравшийся погреться. Стыд накрыл меня волной жара. Я чуть было не прибил городского супергероя своей гитарой! "Нервы ни в пизду, ни в красную армию", – пронеслось в голове, пока я судорожно пытался вдохнуть. Голова кружилась от резкого выброса адреналина и его столь же резкого отлива. Рука, все еще судорожно сжимавшая гриф, задрожала. Я едва не лишил Париж одного из его защитников из-за собственной паранойи! Мысль была одновременно ужасной и до смешного абсурдной. А этот кот… стоял, совершенно невозмутимый, его изумрудные глаза теперь смотрели с привычной для публики игривой искоркой, хотя я мог поклясться, что секунду назад в них читалось лишь леденящее душу равнодушие хищника. После этой его фразы: "А можно еще?", я выдержал долгую, тягучую паузу. Молча поднял взгляд, пытаясь впихнуть в этот один свой взгляд всю бурю чувств и эмоций что только что пронеслась внутри: ужас, ярость, стыд и дикое облегчение. Взгляд, который должен был кричать: "Чувак, ты был на волосок от собственной могилы!". Но на удивление Кот не смутился как это было бы с обычным человеком, а ухмыльнувшись спустился ниже. Поэтому я просто махнул рукой, отвернулся, устроился поудобнее на одеяле, расправил его чтобы появилось ещё одно место и снова положил руку на струны. Перебор, и я заиграл ту же самую песню с самого начала но уже громче, увереннее и прочувствованнее. Пальцы, еще не до конца успокоившиеся после адреналинового шока, нашли знакомые позиции. Звук полился сильнее, увереннее, чем до перерыва. Может, от нервов, а может, от странного осознания, что твой единственный слушатель – не кто-нибудь, а сам Кот Нуар. Музыка стала щитом, способом собраться, вернуть себе контроль над дрожащими руками и бешено колотящимся сердцем. Каждый аккорд, каждая нота теперь звучали как утверждение: я здесь, я жив, и я все еще владею этим пространством, этой ночью, этой гитарой. Краем глаза заметил, как Нуар опустился рядом, только вверх ногами, облокотил голову на парапет а ноги вытянул вверх по крыше. Как огромный настоящий черный кот на солнцепеке. Он закрыл глаза, и его лицо, обычно такое острое и насмешливое, стало удивительно спокойным. Он слушал. По-настоящему слушал и, казалось, проживал каждую ноту вместе со мной. Не знаю, какие картины вставали перед его внутренним взором, но у меня самого перед глазами поплыли воспоминания. Далекая, почти призрачная родная Земля, от которой осталась лишь память. Первая любовь, нежная и щемящая. Родители, их лица, их голоса – все это оживало под тихий перебор струн в ночной тишине, окрашенное ностальгией и легкой грустью. Когда я решил ещё раз взглянуть на него, моё сердце екнуло. Его лицо искажалось в гримасе душевной боли. Не физической, а глубокой, старой, выжженной в самой душе. Брови сдвинулись, губы плотно сжались. Видно было, что за этой маской кота скрывается парень, которому пришлось пережить немало дерьма. Может, именно это он и переживал сейчас под мою музыку? В голове всплыли слова отца, сказанные давно, но врезавшиеся намертво: "…нет ничего лучше в мужской дружбе, чем два мужика под мухой сидят ночью и просто общаются обо всем, но знают что ничего из сказанного не уйдет дальше этой самой кухни". Мудрость бати, проверенная временем. А потому, вдохнув ночной воздух, пропитанный запахом города бензина и далеких цветов, я набрался смелости. Все-таки передо мной был не просто парень с улицы, а супергерой, пусть и с поникшими ушами. Но принципы отца были гораздо важнее рангов. - Может, чайку́? – выпалил я, нарушая тишину. Ответом повисло десятисекундное молчание, такое густое, что его можно было резать ножом. — Или… – добавил я, чувствуя, как глупо это звучит, но отступать уже было поздно, – чего покрепче? Чуткие кошачьи уши Нуара дрогнули и навострились. Он приоткрыл один глаз, потом поднял на меня полный скепсиса взгляд. - Можно было бы и покрепче, – процедил он с легкой усмешкой. – Но где тебе, парень, в твоем-то возрасте, добыть что-то крепче кофе? Хоть бы энергетик нашел да ещё чтобы его тебе продали. - Хххааа… – выдавил я нервный смешок. – Это не такая уж и проблема, честно, ты просто не видел полки в магазине под моим домом. И не видел сколько всего стоит в подвале и в лаборатории. Основная загвоздка в том, что мне завтра в школу… В девять утра звонок на первый урок. А с "крепче" это будет… эээ… нетривиальный опыт похмельного обучения. - Ооооо, дааааааа, проблема и причем серьезная, – кивнул Кот, и в его глазах мелькнуло понимание. – У меня тоже на завтра планы уже нарисованы. Да и если с утра кто-то заметит, что Кот Нуар немного… того… подшофе, это будет полный провал меня в гражданской жизни, а там... Очень сложно. Имидж, репутация, доверие родн..ых – все коту, то есть мне, под хвост. - Какие страшные слова ты знаешь, – усмехнулся я. – Но то, что мы тут сидим и молчим, нашу проблему не решает. что ты там говорил? Хотя бы энергетики? Пара банок у меня дома точно припрятана. Подожди минутку, сбегаю, будь добр. Завалившись через окно в тишину своей комнаты, я вытащил из потаенного угла за шкафом последнюю упаковку – четыре банки шипящего, кофеиново-тауринового греха. Вернувшись на крышу, обнаружил Нуара, послушно ждущего меня рядом с гитарой, которую я, по здравом размышлении, решил оставить – тащить ее вниз и обратно было лень. Распив по первой банке – холодной, шипучей, бодрящей – мы с Нуаром перешли из разряда случайных знакомых в категорию "приятели". Легкая дрожь от холода и адреналина в пальцах сменилась приятным жаром, идущим от банки, а странная ситуация – сидеть на крыше ночного Парижа с городским супергероем – начала казаться почти нормальной. Я закурил, Нуар отсел чтобы на него не шел дым, и наш разговор потек легко: о музыке, о ночном Париже, о тяготах геройской жизни и школьной рутине. Мы говорили о том, как звук гитары по-разному ведет себя в тишине предрассветных часов, о том, какие тени отбрасывают шпили Нотр-Дама при полной луне, о бессмысленности алгебры в восемь утра и о том, как жутко неудобно бывает в костюме после долгой погони. Потом я снова взял гитару. На этот раз играл тихо, почти шепотом струн, чтобы не привлекать лишнего внимания и не будить бдительных соседей снизу. Звук расходился кругами в ночной прохладе, подхватываемый легким ветерком. *Всё отболит, и мудрый говорит: "Каждый костёр когда-то догорит". Ветер золу развеет без следа. Но до тех пор, пока огонь горит, Каждый его по-своему хранит, Если беда, и если холода. Раз ночь длинна, жгут едва-едва, И берегут силы и дрова, Зря не шумят, и не портят лес. Но иногда найдется вдруг чудак. Этот чудак все сделает не так. И его костер взовьется до небес! Ещё не всё дорешено, Ещё не всё разрешено, Ещё не всё погасли краски дня. Ещё не жаль огня, И Бог хранит меня. Тот был умней, кто свой огонь сберёг - Он обогреть других уже не мог, Но без потерь дожил до тёплых дней. А ты был не прав, ты всё спалил за час, И через час большой огонь угас, Но в этот час стало всем теплей! Ещё не всё дорешено, Ещё не всё разрешено, Ещё не все погасли краски дня. Ещё не жаль огня, И Бог хранит меня.* Последний аккорд замер в воздухе. Его эхо, тонкое и звенящее, растворилось в бездонной синеве ночи, оставив после себя лишь тишину, казавшуюся теперь еще глубже. Нуар с открытыми глазами смотрел в уже ночное небо и закинув ногу на ногу раскачивал носком в такт песне. Его поза была одновременно расслабленной и предельно сосредоточенной, будто он все еще ловил последние вибрации струн где-то в себе. - Душевная песня, – произнес он тихо, и в его голосе не было обычной пафосной игривости. - Других не держу и не пою, – улыбнулся я в ответ, чувствуя, как тепло разливается внутри от этих слов и от действия энергетика. Кажется мы друг в друге обрели настоящих друзей. По крайней мере мне было легко и приятно общаться с Котом. Распив по второй банке, Кот Нуар явно перевел меня из разряда "приятелей", в разряд "братанов по энергосу". Кофеин и таурин смешались с ночной эйфорией и откровенностью, стерли последние остатки скованности. И, видимо, почувствовав эту связь, Кот решил, что пришло самое время излить душу. Голос его стал гулким, чуть гнусавым от эмоций. - Понимаешь, бро, – начал он, уставившись в звездное небо, и уже не отмахиваясь от дыма сигареты которую я смолил в воздух между нами, вещал: – я же ее люблю! Безумно! А она... она смотрит на меня вниманием не большим, чем на камешек под своей изящной туфелькой! Но она же... она прекрасна! Ты ведь понимаешь, да? Ты же видишь, какая она? – Он жестикулировал, его когти чуть выдвигались, черная маска на лице не скрывала искреннего страдания. Из него так и полилось: бесконечное восхваление Ледибаг, жалобы на ее равнодушие, горестные выводы, что "все девчонки – дуры", ведущиеся лишь на "смазливые мордашки и аппетитные формы", а душу – истинную, глубокую – не замечают. Видимо его крепко достали фанаты в реально жизни, как он намекнул он довольно известен в узких кругах. Он с горечью описал толпу девушек у лицея, визжащих при его появлении, их навязчивые подарки и полное непонимание того, кто он на самом деле. Впрочем он добавил что и ареал ной жизни у него есть такие друзья которые ценят его не за внешность и связи, а за то какой он настоящий. Парадокс же заключался в том, что кроме них, именно Ледибаг, по его словам, была не такая как все остальные девчонки. Она-то как раз не велась на его ухаживания и смазливую внешность, что делало ее в его глазах еще ценнее и... недоступнее. И вроде как она объясняла Коту что ее сердце занято другим человеком, которого она описывала с такими подробностями о духовном мире, что казалось у Кота нет шансов. И как же пробить эту броню? Как добиться ее благосклонности? В чем превзойти этого загадочного парня, что занял место в сердце Леди? Мы копались в этой проблеме, как в завалах после землетрясения, перебирая варианты, мы строили теории, смешные и не очень, о подарках, о героических поступках, о том, чтобы просто стать лучше, умнее, глубже. Смеялись над абсурдностью некоторых идей, но в какой-то момент, среди ночной тишины и пустых банок, родилась мысль, которая заставила Нуара резко притихнуть, а потом медленно закивать. Тут-то нас и накрыло осознание, что делать дальше. - Бляха, это гениально – хлопнул себя по лбу Нуар. – Но нам же нечем это дело отметить! И не хватает... Знаешь, драйва какого-то. Завершающего аккорда который помог бы поймать нужную волну! - Даааа, бедаааа, энергосы кончились, – констатировал я, тряся пустой банкой. Металл глухо позвякивал в унисон нашим душам, подчеркивая эту внезапную опустошенность. – Может реально сходишь за тем что стоит у тебя в подвале? - неожиданно робко подал голос Нуар. В его голосе прозвучала та самая детская надежда, которая заставила меня чуть улыбнуться, несмотря на всю абсурдность предложения. – Ага, щаз. Три раза ха-ха и приз зрительских симпатий тебе во все рыло. - с сарказмом сказал я. – У меня есть один хорошо знакомый человек. Тот, что может достать самые редкие, самые ходовые экземпляры, самые неожиданные сочетания вкусов энергетиков, и у которого они всегда есть в наличии. Я многозначительно поднял палец. Нино. Его ларёк – это святилище ночных гурманов кофеина, святого таурина и божественной благодати сахара. - Если нужны деньги, то… – начал Кот осторожно. - Тц!.. – я цокнул, махнув на него рукой. – Я говорил тебе о деньгах? Вот и молчи. Там другая валюта ходит. - Я таинственно и многозначительно потер пальцы. - Информация, услуги, ну или просто хорошее отношение. Пойдем, надо до него добраться до того, как он свернет свою империю на сегодня. Я встал, одергивая плащ – надо спуститься, убрать гитару. Мысль о долгом спуске по лестнице с гитарой и последующем пешем походе через спящий район казалась вдруг невыносимо утомительной. Но Кот, охваченный внезапным порывом, уже не обращал внимания на такие мелочи.Его глаза блеснули азартом, как в момент погони за злодеем. Он ловко перехватил меня за пояс, прижал к себе так, что я едва не выронил гитару, и… резко выстрелил собой вверх, опираясь на удлиняющийся посох! Клянусь, если бы не дикий страх за судьбу гитары, о которой подумали мои переклиненные в тот момент мозги, страх, который пересилил страх за себя, я бы заорал так, что звуковая волна повыбивала бы все окна в квартале. Ощущение невесомости, смешанное с животным ужасом от неконтролируемого подъема, сжало легкие. Мы стремительно взмыли над крышами, ветер свистел в ушах. Париж предстал внизу под нами фантастической черно-серебристой мозаикой, прорезанной тонкими нитями освещенных улиц и усеянной редкими желтыми точками окон. Высота была головокружительной, воздух – холодным и чистым. Уже в свободном полете Нуар крикнул: - Адрес, Весельчак? Где искать твоего поставщика? Я прокричал в ухо Кота адрес Нино. Слова унесло ветром, но он, кажется, уловил суть. Нуар лишь хмыкнул и безошибочно рванул в нужном направлении. Он летел не по прямой, а выбирал сложные траектории – от одной высокой трубы к шпилю, от шпиля к куполу, используя малейшие выступы для отталкивания посохом. Это был не просто полет, а виртуозный танец над спящим городом. Очевидно, что свой город, Париж, его крыши и переулки, он знал как свои пять когтей. Что, в общем-то, для супергероя было неудивительно. Мне же оставалось лишь покрепче ухватиться за героя, прижать к себе гитару как самое дорогое, что у меня сейчас есть, ощущая вибрацию его тела в прыжке и мощный напор ветра, и обозревать город с таких точек, которые никому из простых людей не были доступны. Мысли о школе, о завтрашнем уроке, о возможном похмелье растворились в этом безумном, захватывающем полете. Оставалось только небо над головой, огни далеко внизу, лязг металла посоха о черепицу и дикое, первобытное чувство свободы, которое мог подарить только Кот Нуар и его посох или же Ледибаг с Йо-йо.