Как огонь об лёд обжегся

— Ты сегодня молчаливая... — неуверенно говорит Зайцева и протягивает мне чашку с чаем.       Давно так не собирались, вот и решили наверстать упущенное. Вот только у меня настроения нет со всей этой ситуацией с новым учителем и Элеонорой Дмитриевной. Что-то мне подсказывает, что не ко мне она тогда пришла, хоть я и надеюсь, что ошибаюсь. Больше всего на свете я бы не хотела видеть или даже думать о том, что эта женщина может быть неравнодушна к такому придурку. — Тебе кажется, — я делаю глоток чай и кидаю взгляд на Смирнова.       Информацию о моих "пропажах" и вранье Зайцева восприняла тяжело, но тут же меня простила. Она-то понимает, что время, когда меня отвергли не самое лучшее для того, чтобы обижаться. В другом случае я, кажется, и вовсе сошла бы с ума. — В пятницу, говорят, у нас дискотека среди старшаков будет. Девятые, наш и одиннадцатый будет. Может хоть развеешься, — её рука неловко падает на мое плечо.       Дискотека сейчас, наверное, последнее, что мне нужно, но я думаю это всё же в какой-то мере сможет мне помочь отвлечься. Если там конечно не будет не этого придурка Стасика, не Элеоноры Дмитриевны. Не хотела бы я увидеть, как эти двое затанцовывают какой-нибудь медлячок. От одной мысли об этом мне хочется зарядить кулаком в стену, а ещё лучше - в лицо Стасика-пидорасика. — Кириллина, я знаю, что ты возможно будешь мння осуждать за мое предложение, — Смирнов попрвавляет очки. Даже Зайцева недоверчиво на него поглядывает, — кхе-кхе. Ты знаешь, Филипп классный парень и все в этой комнате знают, что ты ему нравишься. Посмотри на это с другой стороны. Может если ты попробуешь заменить её ним, то... — Смирнов, — перебиваю я его на полуслове, — ты хоть знаешь, что говоришь? Предлагать мне заменить её кем-то это худшее из всех твоих реплик, которые я слышала, — я подрываюсь, — ты даже не представляешь насколько сильно я хочу быть ТОЛЬКО с ней.       Зайцева и Смирнов смотрят на меня раззинув рты. Такую трогательную речь они слышат от меня впервые. Я и сама-то не понимаю как трансформировалась в такого человека. — Села! — диктует Зайцева и хватает меня за запастье из-за чего мне приходится буквально чуть не увалится на свою подругу, — мы все понимаем, что тебе тяжело, но своими советами мы не хотим тебе навредить. Мы терпели твоё вранье, так и ты будь добра не воспринимай наши слова в штыки.       Мне снова от чего-то становится стыдно и я выдергиваю свою руку из руки Зайцевой. Не часто увидишь её в таком расположении духа, а это значит, что я постаралась чтобы вывести её. И когда моя жизнь стала такой разнообразной на эмоции. Но в итоге я таки усаживаюсь возле Зайцевой,хоть и чувствую неловкость ситуации. — А за Филиппа ты конечно, Смирнов, придурок, — продолжает свою тираду Натка. — Ты же сама говорила, что она ему нравится. — Нравится, но он-то ей не нравится. И вообще... Странно, что она так легко тебя отвергла. До сих пор не могу забыть, как она тебя в маршрутке прижала.       Я молчу, но воспоминания того момента наполняют мою голову от чего меня снова посещает чувство, что я всё испортила своим признанием. Она хоть и не специально тогда упала на меня, но мне так и хочется повторить тот момент. Или хотя бы что-то, хотя бы самую малость. Если бы я тогда промолчала и не поддалась бы импульсу, то так бы, возможно и продолжала бы ходить к ней домой и она бы снова меня обнимала. — Я сама дурочка, что призналась ей. И ежу понятно, что ничего общего с взрослой женщиной у меня быть не может, а тем более такой. — Ты хотя бы пыталась...       Мы замолчали и дружно стали пялится в окно. На улице холодно и темно, деревья уже давно потеряли свои листья и выглядят как больные раком люди после химиотерапии. — Так снега уже хочется... — мечтательно говорит Зайцева и я полностью согласна с ней.       Снег успокаивает, завораживает, а иногда даже помогает забыть о быте и проблемах. Люблю зиму,люблю снег, люблю чёртову ведьму Элеонору Дмитриевну... И ненавижу Стаса Мудаковича.       Вторник день сложный. А сложный лишь потому что у нас по вторникам география, учительницам которой я уже не знаю любить мне или ненавидеть. Ну хотя бы истории сегодня нет и то радует. Ещё бы этого придурка я не выдержала, но придётся выдержать в среду.       Мы сидим на своих местах. У нас первый урок географии, но учительница ещё не пришла. Филипп сегодня не припёрся и мне даже досадно, что теперь некому ржать с моих тупых шуточек. Хотя и шутить я сегодня не намеряна. Я лишь нервно тереблю ручку в руке. — Боже, Кириллина, — говорит Зайцева, — давай я тебе таблеток успокаивающих дам. На тебе лица нет.       Я отрицательно машу головой. Таблеток ещё мне не хватало. Я же не совсем больная на голову. Больная или нет, но моя голова тут же взымается вверх, как только фигура Элеоноры Дмитриевны оказывается в классе. — Пишите число и тему. — Похоже она не в настроении, — делает вывод Смирнов и открывает тетрадь.       Она и правда не в духе. Довольно сонная и замученная, но всё равно выглядит безупречно. Я боялась, что она взглянет на меня, но теперь я глубоко огорчена, что она этого не сделала. Похоже я её обидела тем, что тогда убежала от неё. Хотя... Точно этот Стасик-пидорасик ей лапши на уши про меня рассказал. Чтоб этот кретин до конца своей жизни импотенцией страдал. Не прощу этого козла. Зайцева поворачивается, чтобы что-то мне сказать, но тут же раздаётся рёв: — Зайцева, к доске!       Она тихонько скулит и встаёт с места. На меня так и не смотрит. Ведьма. И чем я думала, когда впускала её в свое сердце. Сразу было видно, что ничего и никогда с этого не выйдет. Ох уж эта подростковая наивность. Почему она перешла именно в нашу школу? Мне было бы в сто раз легче, если бы географию у нас продолжила вести, хоть старая и маразматичная, но зато женщина, в которую я бы не за что не влюбилась.       Пока Зайцева безуспешно пытается рассказать невыученную тему я упрямо пялюсь на Элеонору Дмитриевну, которой, похоже, кажется, что мое существование для неё резко прекратилось. Да уж, похоже этот Станислав Мудакович знатно запудрил ей мозги. Наконец Зайцевой с трудом пополам ставят тройку и она возвращается на место. — Ты меня прости, Кириллина, но она ведьма, — шепчет мне Натка и я непонятно от чего улыбаюсь.       Я тут же прикрываю улыбку рукой, потому что даже сейчас боюсь получить нагоняй. Хотя, кажись, если я сейчас встаю на парту и начну митинговать об отставке Стасика-пидорасика, то она и тогда бы меня не заметила. А точнее сделала бы вид, что не заметила.       Урок прошёл скучно и непонятно, как и весь последующий день. Элеонора Дмитриевна похоже совсем решила исключить меня из своей жизни, а заметить новым учителем. Среда прошла ещё хуже. Точнее очень даже неплохо, но это неплохо закончилось тогда, когда я увидела, как этот высокий кретин надевает на Элеонору Дмитриевну свою куртку, чтобы она не замёрзла. Нет, я вовсе не хочу, чтобы она заболела, но до боли они выглядели как влюбленные голубки, из-за чего я сдеражалась, чтобы не попробовать пару своих новых приёмов на этом Стасике-пидорасике. Четверг тоже такой себе. Опять застукала этих двоих, когда они миленько общались, а Элеонора ему улыбалась. Он даже тогда что-то буркнул, а Элеонора Дмитриевна хоть и тихо, наверное, чтобы я не услышала, заступилась за меня. Но я услышала и не скажу приятнее от этого было или больнее.       Пятница, около четырех часов. Мы сидим у Натки перед школьной дискотекой. Что-то типо в честь наступающих новогодних праздников. Мне, конечно, от этого не горячо, не холодно, но Зайцева решила, что это лучший момент поиздеваться надо мной. А то есть поэкспериментировать на мне со своими девчачьими штучками. — Последний раз в юбке тебя видела в день нашей первой встречи, — говорит Натка,тыкая мне в глаз подводкой чтобы нарисовать стрелку.       Я и правда юбку последний раз надевала в тот день. Но в этот раз Зайцева решила постараться и щедро напялила на меня свое лучшее платье. Так-то у нас фигура одинаковая, но в районе груди мне слегка великовато. Но это платье и правда меня стройнит. Но навряд ли это зацепит кого-то кроме бедного Филиппа. — А ты куда так вырядился, — говорю я, когда в комнату заходит расфуфыренный Смирнов.       Он прям весь из себя. Рубашечка выглажена, бантик завязан, волосики прилизаны в укладку. — Выглядишь как латентный гей, — спокойно говорит Зайцева и включает утюжек в разетку. — Чего!? Ты хоть знаешь сколько я эту чёртову укладку делал!? — А зачем утюжек? У меня же и так ровные волосы? — недоуменно спрашиваю я. — Для этого и нужен. Завивать будем.       Я смотрю на Натку как баран на новые ворота. Похоже я совсем нияего не смыслю в женских штучках. — А если снег пойдёт? Облака сегодня вроде снеговые. — Ничего страшного, до школы дойдём как-нибудь. У нас есть волшебный капюшон. Батфорты мои наденешь. — Не-е-ет... — скулю я, — я на каблуках хожу как корова на льду. Они такие неудобные и натерают. — Зато прекрасно подходят под это платье!       С долгими мучениями моя физиономия стала довольно симпатичной и, возможно, даже красивой. Наслушавшись комплиментов от своих друзей, мы таки вышли из дома, хоть и опаздывали. Чтобы идти на этих чёртовых каблуках мне пришлось держатся за Смирнова с одной стороны, а с другой за Зайцеву. Уже потемнело и снега, слава богу, не было.       В актовом зале было шумно, включали, на удивление, современную музыку. Где-то наши учителя даже откопали светодиодный шар. Из учителей, кстати, виднелись только Ярослав Валерьевич, математичка, биологичка и физрук. Возможно где-то и ещё были учителя, но я их пока что не наблюдала. Больше всего я боялась и хотела увидеть, конечно, Элеонору Дмитриевну, но не хотела, чтобы она была в компании с тем болваном.       Целый час мы люто гасились под музычку и когда начался медляк, то я даже была рада возможно сесть, ведь мои чертовы сапожки Зайцевой явно мне натерли. Я сразу же пошла усаживатся на лавочку,а за Смирнов и Зайцева со мной за компанию. Я и не заметила как кроме них за нами последовал и Филипп. — Э.. Ну... — парень неловко стал чесать затылок, тем самым вгоняя и меня в неловкое положение, — ты сегодня такая красивая, не хочешь потанцевать, — он тянет ко мне свою руку, но я и не шевельнулась. — Эй, — Зайцева ткнула локтем в мое ребро, — Элеонора Дмитриевна пялится на тебя. Самое время показать, что она тебе безразлична.       Я удивлена и ошарашена. Похоже танцульки так меня отвлекли, что я и не заметила появления женщины. — Прости, ноги слегка болят, — отмазываюсь я и поворачиваюсь к Зайцевой, — где?..       Ей не нужно было отвечать на этот вопрос,потому что я сама всё увидела. Мои самые страшные ожидания сбылись. Элеонора Дмитриевна стояла вся оакая красивая из себя и танцевала с чертовым историком. С чертовым Стасиком-пидорасиком. Его руки лежали на её стройной талии, которая, кажется, ещё немного и соскользит по её бедрам. — Тася! — кричит мне Смирнов, когда я тут же подрываюсь и выбегаю из здания.       Я бегу со всех сил и даже не сразу понимаю, что за мной кто-то бежит. Элеонора Дмитриевна. Осознавая это я не на каплю не сбавляю темп, а лишь увеличиваю. Выбегаю на улицу и бегу сама не понимая в какую сторону и куда. Мне уже наплевать, что эти законченные каблуки вкрай отдавили мои пятки. — Стой! — слышу я сзади себя, но обида моя слишком сильная, чтобы остановится, — стой, я же не молодая спортсменка как ты!       Я снова игнорирую её и продолжаю убегать. Пусть она остановится и не будет за мной бежать, прошу. Сама же виновата. Знала и специально это делала. Держу пари, что она нарочно издевается надо мной и испытывает мое терпение, которое уже заканчивается. Я останавливаюсь и делаю оборот на 180 градусов. — Вы... Вы... Вы безчувственная скотина, которой наплевать на чувства других! — ору я. — Не говори так... — она тоже останавливается, но близко ко мне не подходит. Неужели боится, что я ей врежу?! — на кого мне точно не наплевать, так это на тебя. — Очень смешно! Идите давайте к своему Станиславу, он уже наверняка заждался, а то некрасиво покидать партнёра в танце. — Тось, я не хотела... — теперь её голос звучит отчаянно. — Чего не хотели? — я так зла и обижена, что не осознаю, как она подходит ко мне, — не хотели меня обидеть? Заставить чувствовать себя ничтожеством? Не хотели при мне обжиматся с тем кретином?       Она всё ближе и ближе. Слишком близко. Я успеваю разглядеть отчаяние в её карих глазах. Она касается ладонями моего лица и нагибается, чтобы поцеловать меня в губы. Её горячие губы обжигают мои и я чувствую, как по моему лицу начинают падать  снежинки. Мой первый поцелуй под первым снегом.