Как огонь об лёд обжегся

      Мое лицо уже намокло от упавшего на него снега. Я чувствовала вкус помады Элеоноры Дмитриевны, от чего мне было не чуть не противно. Её холодные ладони касались моего лица. Я ничего не понимала в этот момент, я лишь чувствовала как часто бьётся моё сердце и как тяжело дышит женщина, которая, не стесняясь, целует меня посреди улицы. Она отстраняется от моих губ, недолго смотрит в глаза, снова чмокает и опять отстраняется. Хоть на улице и зима, но во мне будто кипят все органы. Кажется, она наконец-то понимает всю суть происходящего и больший пальцем аккуратно стирает свою помаду вокруг моих губ. — Боже, до чего же ты быстро бегаешь, — слышу я рёвк сзади себя.       Мы с Элеонорой поворачиваемся и наблюдаем, как к нам подбегают Смирнов и Зайцева. Как не вовремя,но женщина непоколебима. Хорошо, что она хоть успела вспомнила за помаду, ибо отмазаться было бы не так просто. Что-то мне подсказывает, что она знает, что этим двоим я всё рассказала. — Ладно, я пойду, — говорит Элеонора Дмитриевна, пока Смирнов провожает её недоверчивым взглядом, — удачного вам вечера, ребята.       Что? Пойдёшь? Ты? Куда? После того, как меня поцеловала? Я долго и молча смотрела ей вслед и готова была продолжать это делать. — Чо это было? — спрашивает Зайцева.       Я молчу. Разумно ли будет говорить им о том, что здесь совсем недавно произошло? Я никогда не сомневалась в своих друзьях до этого момента, но что будет, если они кому-то случайно взболтнуть? Проблемы, будут проблемы, а самое главное не только у меня, но и у Элеоноры Дмитривны. — Чёртова ведьма, — выпаливаю я и мои друзья вздыхают с облегчением.       Злюсь я не нарочно, а моя ревность никуда не делась. У меня нет гарантии, что она точно также не целовала этого паршивого Стасика-пидорасика. Что вообще у неё в голове? Да, выглядело это искренне и на моих губах всё ещё осталось послевкусие её помады, но это почти ничего не меняет. Хотя нет, меняет. Теперь у меня ещё больше вопросов к этой женщине. — Я иду домой! — обозленно говорю я и ухожу, а за мной торопливо поспевают Смирнов и Зайцева.       Я совру, если скажу, что выспалась той ночью, потому что ночью я не спала вообще. Я даже хотела из-за этого остатся дома, но моя прекрасная мать решила, что я выгляжу живенько и просто симулирую. Но лучше бы я таки симулировала. — Что тебе тогда сказала Элеонора Дмитриевна? — спрашивает Зайцева.       Мы сидим в коридоре, а в голове моей лишь: "нужно незаметно смытся в её кабинет, нужно незаметно смытся в её кабинет". Так как ночью я не спала, то уже давно придумала ответ. — Сказала, что ей очень жаль и она не против если мы будем поддерживать дружеские отношения. — И ты согласилась? — удивленно спрашивает Смирнов.       Не всегда хорошо иметь друзей с детства, ибо эти люди слишком хорошо тебя знают. Вот попробуй таким соврать. — Конечно! — живо отвечаю я, — это лучше, чем ничего.       Они лишь пожимают плечами и меняют тему. Мои слова довольно сильно похожи на ложь, но они слишком сильно мне доверяют, чтобы заподозрить в моих словах вранье даже посде того, как я им врала, что помогаю маме, а сама ходила к Элеоноре Дмитриевне. — Снега нет, давайте пойдём за булками, пока большая перемена не закончилась? — говорит Смирнов. — Э... Я... Вы идите без меня, я утром поела...       Они снова пожимают плечами и идут чтобы забрать свои куртки. Я их не провожаю, а бегу на третий этаж. На третий этаж в кабинет географии. Но тут меня с порога окутывает весёлая картина. Она не одна, с ней говорит историк. Я забегаю в класс и тут же разворачиваюсь, но слышу как стул, на котором сидела Элеонора Дмитриевна скрипит от резкого движения и сама не понимаю почему останавливаюсь. — Даже на переменах не упускаешь момента позлить учителей? — спрашивает Стасик пидорасик.       Мои щеки багровеют от злости. Похоже меня нагло наебали. Я снова разворачиваюсь, но Элеонора крепко берёт меня за запястье и не стесняясь, что здесь Стасик-пидорасик тянет к себе, от чего мне приходит чуть ли не прижаться к ней. — Не зли её, — раздражённо говорит наконец она, от чего вхожу в ступор не только я, но и сам историк. — И почему ты вечно эту нахалку защищаешь, — возмущается Стасик-пидорасик.       Я хмурюсь. Что значит "вечно"? То есть это не первый раз, когда она за меня заступается? Интересно, из жалости это или чисто из доброты душевной. — Иди давай, тебя Лебедева ждёт, — снова говорит Элеонора и снова садится на стул, но так и не отпускает моё запятие.       Кретин фыркает и уходит. Почему-то то, как она его отшила знатно подняло мне настроение и я стала чувствовать себя довольно бодро,хоть и сомнения меня не отпускали. — Может отпустите? — говорю я, когда учитель скрывается за дверью и киваю на руку, которую держит Элеонора Дмитриевна, — боитесь, что я опять убегу. — А кто знает, что у тебя в голове, — отвечает она, но запястье отпускает. — Кто бы говорил... Вы ничего объяснить не хотите? — По моему, я более чем ясно выразилась. Если не припоминаешь, то я могу повторить.       Кровь снова приливает к моим щекам, но уже от смущения. Чтоб тебя, она точно надо мной издевается. Ещё и дразнит. И что мне на это отвечать? Конечно я хочу чтобы она повторила, но помимо этого мне бы ещё хотелось знать её точные намерения, а не играть в глупые игры. — Мне было бы достаточно если бы Вы сказали, что Вам от меня нужно. — Как грубо... — она встаёт, — неужели тебе действительно не понятно!?       Меня уже не на шутку начинает раздражать нынешняя ситуация. Я так зла, чтл сейчас непротив набить до отвала грушу. — Серьёзно? — мой тон звучит злостно и саркастично, так что она даже повернулась в мою сторону, — сначала вы издеваетесь надо мной, потом принимаете в доверие, а после чего отвергаете, улыбаетесь какому-то засранцу и целуете меня после того, как обнимались с ним. Действительно странно, что мне не понятен ход Ваших мыслей. — Я не думаю, что школа лучшее место, где мы могли бы выяснять отношения.       Выяснять отношения? Какие отношения вообще могут быть между учительницей и ученицей. Хотя было бы неплохо, если бы она всё же повторила поцелуй. Я не успела ничего сказать, как в кабинет прилетает две восьмеклашки и налетают на Элеонору Дмитриевну. Ревность продирает меня чуть ли не до дрожи, но я не трлько ревную, но ещё и завидую этим двум гадинам, что они так с лёгкостью могут обнять её. — Попова, Орлова, — строго говорит учительница, — хотя бы постучались. Мой кабинет это вам не проходной двор!       Похоже эти две придурошные только сейчас замечают моё присутствие, от чего обиженно дуют губы. Ох как бы щас щедро дала по мозгам бы с вертушки... — Нам передать просили, — говорит одна из девочек и кладёт журнал на стол. — Спасибо, — сухо отвечает она провожает девочек до двери, — эти девчёнки решительнее некоторых. — В смысле? — хмурюсь я. — Ты меня не разу не обняла, не считая тех раз, когда я сама это делала. — Издеваетесь? Может Вы таки... — я не успеваю договорить, ибо звонок уведомляет о том, что перемена закончилась.       Замечательно, а главное вовремя. Но раз уж её так забавляет моя нерешительность, то я не дам ей больше над ней смеяться. Я решительно делаю шаг на встречу и обнимаю за тонкую талию. Она совсем близко, но робко кладёт лажони на мои плечи. Раздражают меня её каблуки, из-за которых она оказывается выше меня. Хоть я чувствую себя и неловко из-за того, что её мягкая и тёплая грудь чуть ли не упирается в мое лицо, но мне становится приятно от того, что я слышу как часто бьётся её сердце. Не потому ли это что я обняла её? Ох, Нэлли, Нэлли, что Вы таите? — Тебе пора на урок, — говорит она и отворачивается, но я успеваю увидеть на её лице румянец, — и если ты не против, то я бы хотела тебя увидеть сегодня у себя. — Я не знаю, у меня сегодня тренировка, так что, думаю, Вам будет внапряг после восьми... — Не выдумывай, я всегда жду тебя, — она снова отворачивается, будто взболтнула лишнего, — иди давай уже.       Я повинуюсь и с лыбой во все тридцать два выхожу из кабинета. Впервые я видела её смущенную, да и к тому же её слова, что она всегда меня ждёт заставляет моё сердце будто заново расцвести. Неужели у меня действительно есть шанс на сердце Элеоноры Дмитриевны?!       Смирнов и Зайцева уже сидят на своих местах. Я вижу сзади себя математичку, так что прибавляю шагу. — Ты чего такая счастливая и где ты шлялась? — удивлённо спрашивает Боря.       Ну а что я ему отвечу, если в моей голове лишь мысль о том, как мне нравится звучание "Таисия Лазарева". Я игнорирую его вопрос и делаю вид, что увлечена уроком,хотя толком даже не помню какое сегодня число. — У Элеоноры Дмитриевны была... — задумчиво шепчу я, когда Смирнов никак не может убрать от меня свой взгляд. — Удивительно, что после всего прочего она заставляет появляться улыбку на твоём лице. Похоже ты и правда влюбилась... Что она говорила?       Я снова не отвечаю на вопрос. Меня волнуют лишь слова: "похоже ты и правда влюбилась". Неужели это настолько заметно и у меня на лице написано, что я влюблена...       Тренировка для меня тянется долго, долго и долго. Такое чувство, будто секунды превратились в часы, а часы в года. Я слишком часто беру телефон в руки, чтобы увидеть который час, из-за чего получаю нагоняй от тренера. А по окончанию и вовсе убегаю не с кем не попрощавшись и оставляя после себя много вопросов. Я вижу их обеспокоенные лица. Они ведь не привыкли, что я следую не по правилам.       На улице снова метёт снег, но благодаря моего бегу я не сильно от него страдаю. Сейчас меня больше волнует исход от слов Элеоноры Дмитриевны. Но добегая до дома я замедляюсь. А что если она пошутила? Что если она не серьёзно говорила? Что если это жалость или наоборот издевается? Но я же не тряпка, но тут скорее мною руководит любопытство и жажда знать есть ли у меня шанс. Я неуверенно нажимаю номер квартиры женщины в домофон и переминаюсь с ноги на ногу. — Тася? — слышу я голос Элеоноры Дмитриевны. Неужели всё таки ждала. — Да.       Дверь открывается и я захожу в подъезд. Меня мандражит, но это чувство приятно. Захожу в лифт и нажимаю на восьмой этаж. Когда доезжаю, то вижу, что дверь квартиры приоткрыта. Я открываю её. — Я думала ты не придёшь, — слышу я голос женщины и захлопываю дверь.       Как же приятно снова видеть её здесь и сейчас в такой обстановке. Видно она действительно не ожидала что я приду, ибо в одной халате. На столе стоит бакал, но в нём навряд ли сок. Пока Элеонора отворачивается, я нагинаюсь и нюхаю содержимое. Хмурюсь. Коньяк какой-то что-ли? Но она не похожа на пьяную. — Ты говорила что у тебя тренировка, — продолжает она, — кушать, наверное, хочешь?       Я колеблюсь. Жрать мне неистово хочется, сейчас бы и кабана утоптала, но задерживатся на долго мне здесь не хочется. — Немного... — скромно отвечаю я, когда Нэлли уже ставит тарелки с едой в микроволновку. Боже, не женщина, а богиня.       Но она кажется уставшей и, возможно, даже расстроенной, так что мне становится неловко. Передо мной появляется тарелка и я чувствую, как вибрирует карман моих джинс. Тут же достаю телефон и подрываюсь чтобы отойти. Со всей суматохой я и забыла предупредить маму, что приду позже. — Алло, мам, я у Зайцевой, чуть позже приду не переживай. — Как бы дала по башке, предупреждать нужно, Таисия. Ладно, давай там, дома чтобы была до двенадцати. — Хорошо... — Нехорошо врать, — говорит Элеонора и делает глоток алкоголя. Хочет напиться при мне? — а особенно матери. — Она удивиться если я ей скажу, что хожу к учительнице, которая меня отвергла, — я сажусь снова за стол. — Я не отвергала тебя, — удивлённо отвечает она и я от неожиданности роняю вилку из рук.       Разве её молчание не означало безразличие, а улыбки Стасику-пидорасику не давали мне понять, что всё кончено? — Когда ты мне призналась я действительно была сильно удивлена так что не смогла сказать и слова. Но по большей части я удивилась только потому что не ожидала, что ты сможешь меня влюбится. Ты... Я почувствовала странные чувства к тебе тогда, когда ты сказала какого цвета у меня глаза, — на её лице появляется улыбка прямо такая же как в тот день, от чего я снова чувствую трепет, — а после того как ты убежала я задумалась а стоит ли? Разве не принёсет ли это убытки? Но я после того, как я увидела, что ты отказала в танце Гончарову и убежала опять, то я поняла, что больше убытков принесёт мой отказ, — она склоняет голову набок, — Почему ты не ешь?       Какая сейчас может быть еда? Я подрываюсь. Эта женщина действительно имеет ко мне чувства. Всё что я сейчас хочу сделать - это поцеловать её.