Instead of opposition

– Какая... жесткость, – всё, что мог сказать Джефферсон, дочитав письмо прежде и замолчал. Жестокость к самому себе. Замолчал, и даже не возникло варианта так же жестоко и откровенно это прокомментировать. Разумеется, партия узнала об этом раньше. Разумеется, окна кабинета министра финансов освещены. Разумеется, всё это зашло невероятно далеко. Дверь отперта и слишком поздно, чтобы кто-то был ещё. Александр оторвался от пера и обернулся. – Не говорите мне ничего, – словно не удивившись появлению Джефферсона, начал Гамильтон. – Я ничего от Вас не слышал, чем очень признателен и не желал бы слышать сейчас. – Я пришёл не осуждать, – ровно сказал изобретатель. – Пожалеть? Или – осмелюсь предположить – поддержать? Александр бросил перо, встал из-за стола. – Вы и так всё сказали, прошу, не надо больше. Мне действительно жаль, – ещё раз попытался осторожно зацепиться Джефферсон за что-то более глубокое, человечное, явно не скрывая своего отчаяния. – За что? За то, что Ваши же люди этим воспользовались? – Вы забыли о границах, и, кажется, это далеко за их пределами. Зачем усугублять, если есть проблемы посерьезнее? – Я забыл, судя по всему. Я не мог остановить себя, и всё это... Не противно ли Вам находиться со мной? – Нет. И я сейчас не политик, – спокойно за спиной у Гамильтона раздается эта фраза. Он молчит, и Джефферсон подходит ближе. Довольно медленно, с трудом решается и осторожно кладет руку на плечо министру финансов. Последний ожидаемо вздрагивает. – Когда это распространится... глобально, то... – Нет, прекратите это, – дернувшись и сбросив руку с плеча, Гамильтон повернулся. – Вам категорически не идёт много говорить, что Вы и сами не приветствуете. Прекратите пытаться как-то повлиять на это. Вы ничего уже не сделаете, здесь вина только моя. – Я не попрошу ничего взамен. Позвольте предложить помощь, – учтиво и искренне настаивал Томас. – Почему Вы считаете, что я..? – Должен согласиться? – федералист был перебит. – Только враг знает Вас лучше. Оскорбленный здесь Вы, и не мной. Вы сейчас вряд ли желаете вернуться домой. У Вас есть работа, но Вы не в лучшей форме. Прошу Вас, я не могу умолять. Об этом никто не узнает. Пару дней спокойствия, Вас никто не тронет, гарантирую. Александр устало опустил глаза, задумавшись. – Как это могло произойти? Едва слышно, почти шепотом, но Томас понял, о чём идет речь. И, кажется, уравновешенность и спокойствие, приобретенное в своем поместье в течение последнего года, немного передались загнанному в крайности министру финансов. – Простите меня. Тишина Вам к лицу. Иногда хочется перестать кричать, но это не моя стезя, – более расслабленно сказал Александр. – Противодействие? – Да, возможно... Мое предложение всё ещё в силе. – И Вы пустите меня к себе? В любом случае, я откажусь. – Тогда, если я предложу это в следующий раз, Вы не сможете отказать, – заключив Томас, внимательно оглядев, кажется, немного успокоенного Александра. Я сюда ехал из самого Монтичелло, но что же Вы наделали? – Вы желаете вернуться домой? Это всё, что я могу предложить сейчас, – внезапно услышал Александр, от уже собирающегося уходить Джефферсона. – Только вместе с Вами, – согласился Гамильтон. – Я должен буду молчать? – обернулся уже у лестницы изобретатель. – Нет, поговорите со мной... о науке. У Вас наверняка новые патенты, изобретения, письменные работы, эссе или... Джефферсон не оборачиваясь, спускался впереди и слегка улыбался. Его оппонент отчаянно пытался сохранить самого себя, но это всё ещё – это здание, и проявить слабость – равносильно падению и гибели. Процесс падения запущен, а пока не получена масштабная огласка – значит, и нет приземлению. Томас всё это понимал, как и то, что... Поговорите со мной о науке: ведь только здесь я могу Вам верить.