Instead of opposition

Как это могло произойти? – Так, один момент, – открывая полностью глаза сквозь слабо, но ощутимую головную боль, сказал сам себе Джефферсон. Утро наступило отчетливо, но пробивающиеся лучи, по какой-то причине внезапно сдались под плотным слоем облачности. Кроме того, в кровати он был не один. Судя по всему, они просто прилегли, раз оба в одежде на сбитом покрывале. – Доброе утро, – из анализа и соображений хозяина вывел министр финансов. – Доброе... Как Вы? – отстраненно поинтересовался вирджинец. – Я чувствую себя отдохнувшим... Вполне, но... – облокачиваясь на одну руку, Александр приподнялся. – Помогите мне вспомнить. – Отличное решение от Вас, с которым я согласен, – беззлобно ухмыльнулся Томас. – Вы всё-таки ко мне приехали, прошу заметить очевидную вещь. Мы в моей, условно говоря, штаб-квартире в столице. Я приехал, поскольку получил приглашение от мистера президента на празднование Дня Независимости. По его же просьбе я заехал к Вам, чтобы проконсультировать нюансы для обращения, которое Вы практически полностью взяли на себя и, при всём уважении, о чём он думал, когда просил меня Вам помочь. – Я внес кое-какие правки ещё до того, как... Что? – Да, – сосредоточенно пытаясь собрать всё воедино, продолжает Джефферсон. – Память подводит, но здесь мы попробовали несколько видов доставленных мне французских вин... – Значит, всё верно, всё так и было, но... – уже полностью сел на кровати лицом к хозяину Александр. – Та история не закончилась, и я просыпаюсь в чужой кровати. – О, – на секунду растерялся оппонент. – Нет, что Вы. Уверяю Вас, что... – Словно Вы не удивлены, – перебивает Александр. – Мистер Гамильтон, я посещал Версаль, меня нечем удивить в этом отношении, – полусидя с оттенком легкого равнодушия, сказал Томас. Министр финансов отчаянно и тяжело рассмеялся, но вдруг поднял голову и посмотрел на Джефферсона с легкой признательной улыбкой. – Хорошо, но... сегодня четвертое июля. – Да, верно, с праздником всю нашу страну и её творцов, – менее отстраненно ответил Томас и опустил глаза. – Это поистине Ваш день, – на секунду серьезно сказал Гамильтон. –...и я никогда этого не признавал, но Вы написали хорошую Декларацию, тогда я хотел у Вас поучиться. Всё, что Вы говорите сейчас – прямо и косвенно – я отказываюсь идти на всякий компромисс, уж очень сильно наши позиции отличаются. Почему мы с Вами так далеко и так близко сейчас? – обнимая на пути к кровати Джефферсона, четко и отчаянно выпаливает Гамильтон. Александр продолжает смотреть на Томаса и понимает, что тот всё прекрасно помнит. И то, что тишина и молчание – это огромная ценность. – Наверное, Вы никогда не услышите от меня при жизни этих слов: кроме глубочайшего сожаления, моё глубочайшее к Вам уважение, – ответно обхватывая руками и удерживая оппонента, говорит изобретатель. – А сейчас мы не живы разве? – Живы, но далеко за пределами. – Я так... не думаю, – вместо полного погружения в минувшую ночь, говорит бывший госсекретарь. – Меня смогли уговорить, проконсультировать, здесь вся признательность отходит именно этим людям. – Значит, это день Вашего перерождения? – задумчиво спрашивает Александр. – Не уверен. Скорее – день моей смерти в будущем. Почту за честь... Гамильтон серьезно пытался не углубляться в это. – Вам достаточно рано говорить об этом, мистер Джефферсон... Но лето, этот месяц – действительно слишком благоприятно. – Вам тем более, ведь... Что же я буду делать без Вас? – Ведь в любом случае ещё много работы, а Вы пытаетесь уговорить меня успокоиться и немного отдохнуть, – дополнил Александр, не видя, что подразумевается. – Вас самого не остановить. Вы из ничего внесли демократию как антагонистическую вещь. – Нет, не стоит, подождем до вечера, пожалуй, – переключился Томас, осторожно положив начинающую снова болеть голову. – Вы правы, здесь соглашусь, – быстро согласившись, Гамильтон прилег обратно, повернувшись полубоком к Джефферсону. – Вам нехорошо? – Скоро пройдет, всё в порядке. Пока что. И пока что Александр приносит стакан воды. Дотрагивающиеся совместно руки до стакана о многом говорят в оставшуюся тишину оставшегося утра, спустя двадцать лет новой прожитой жизни.