Заложник

Петров проходит к дивану упругой и немного разболтанной походкой мастера дриблинга в ожидании мяча, безошибочно улетающего в Митину корзину. Митя чувствует его готовность не только к отпору, но и к нападению, и это будоражит, встряхивает некстати приторможенный организм. Расслабленная поза, в которую тот складывает кости на гладкой чёрной коже, не обманывает Митин внимательный взгляд. Его диван, творение голландского функционализма — не место для релакса; твердый, геометричный, без единой подушки, он манифестирует пуританскую идею воздержания и личной аскезы. Митя купил его, обалдев от стоимости аскезы, это самая ироничная вещь в его квартире. Петрову плевать на диванную иронию, он сползает пониже и подсовывает под поясницу стянутую джинсовую куртку для удобства. Под курткой чёрная майка — негатив Митиной. Митя видит в этом добрый знак, возможно у них с Петровым больше общего, чем он думает. «Привет» пока единственное слово между ними, и Митя разбивает еще неокрепшую между ними тишину в ответ на длинных «фуууххх», с которым Родион вытягивает ноги под низким столиком. Ноги длинные, как и весь Петров, стекло ломает их дважды — на бедре и высовывающейся из-под столика лодыжке. Кроссовки он, разумеется, не снял. — С работы? — С неё, кормилицы. Родион издаёт еще один «фухх, а Митя думает, что выглядит тот совсем не уставшим. У Петрова яркие карие глаза, не подёрнутые дымкой утомления, кожа на скулах натянутая и гладкая, дневная небритость делает провалы щёк глубже, контрастней, Мите хочется ощутить этот контраст не взглядом — пальцами. — Кстати, о корме. Я не ужинал, составишь компанию? Прежде, чем ответить, Родион складывает ногу на ногу, светя запылёнными кроссами, и Митя вспоминает, что уборщица, которую он называет клинером, придет только послезавтра. Вот уж истинно — впёрся в жизнь в грязных ботинках. Родион то ли не замечает Митиной досады, то ли игнорирует. Язвительно осведомляется: — Мукбанг, что ли? — Пицца. Не под запись. — Идёт. Очередной «фух», теперь притворного облегчения. Митя набирает номер доставки лучшей пиццы в Москве. Ресторанной, конечно. Специально добавляет: «Да, как обычно» — да-да, визит Петрова не изменяет хода жизни, не отклоняет ни на градус. Тащит на столик ноут, и пока пицца едет, начинают просмотр отснятого в ЭлЭй материала. Расстояние между ними приличное, но экран небольшой, и часто головы наклоняются в попытке рассмотреть детали. Митя, а иногда Родион, ставит на паузу, обсуждает, прокручивает назад, Митины ноздри трепещут, втягивая чужой запах. От Петрова слабо пахнет неузнанной туалетной водой или лосьоном, но больше — здоровым молодым мужиком под конец дня. Немного потом, немного улицей; Митя думает о том, где Родион собрал пыль кроссовками, кожей и волосами. Явно не в офисе и не в монтажной. Гулял где-то. Где, с кем? Вместе с пиццей доставляют пиво. Ресторан в очередной раз демонстрирует класс, пицца горячая, пиво холодное. Попытку Петрова натянуть пиццу на стеклянный столик и продолжить работу Митя решительно пресекает. Родиону приходится перегруппироваться и перетечь за стойку, заменяющую обеденный стол. В отличие от барной, она низкая, под нормальные стулья. Никаких пластиковых вилок ресторан, разумеется, не кладёт, только фирменные темно-фиолетовые салфетки. Митя раскладывает куски по тарелкам, единственная уступка Петрову, уже присосавшемуся к бутылке, — отсутствие стаканов. — Думаю, что на три влога точно хватит. Два про ЭлЭй, один про Монтерей. Котики и всё это. [1] — Ты еще не всё посмотрел. — Но уже вижу, что начинаются повторы. — Не спеши. Митя улыбается про себя, главного Родион еще не видел. Совместная еда сближает — на этом и основаны мукбанги. Ты треплешься с подписчиками, поедая демократичные макароны или изысканные десерты, умудряешься не заляпаться, но в то же время продемонстрировать удовольствие от жрачки, а это исключает стерильность. Поедание пиццы с Петровым не требует разговора с набитым ртом — пять коротких фраз за всё время. Но эффект есть — Петров собирает тарелки и засовывает в посудомойку, как-будто это давно установленное между ними правило. Митю так торкает, что он едва не отказывается от шок-плана в пользу мягкого приручения. Но колёса уже раскрутились, резкий поворот или торможение грозят расхераченными локтями и прочими ценными частями тела. Они снова устраиваются на диване, и Митя запускает последнюю съемку под титром «Клубы». Всплывает Жека, дергающийся на танцполе, и обжимающий его парень родом то ли из Калуги, то ли из Орла, бар, парни гоу-гоу, зацепившая Митю драг-квин и, наконец, атлет, недвусмысленно приклеенный к Митиной спине. Руки американца сцеплены на груди, камера дёргается и уплывает в сторону, а когда возвращается, одна рука уже соскользнула ниже, в район Митиной ширинки. Камера вскользь, Женька дело знает, но всё ясно-понятно, от изображения несёт сексом как от самой отвязной порнухи. Парень кладёт голову Мите на плечо, что-то шепчет в волосы за ухом. А может и не шепчет. Может прикусывает и лижет, упираясь ниже, там, где не видит камера, стояком в Митин зад. Митя на экране прикрывает глаза, откидываясь назад, подставляясь. Митя в комнате смотрит на Родиона, дышит им. Теперь тот пахнет пиццей и пивом — лучшими запахами Вселенной. Желание почувствовать Петровскую небритость, испачкать об её тень свою щёку становится почти невыносимой. Родион сглатывает, поворачивается, автоматически поставив на паузу — Митя и лапающий его парень застывают непристойной картинкой. — Ты решил это выкладывать? — А что такого? Я своей ориентации не скрываю, а парень отпадный. Просмотры побьют рекорды. Митя ждёт, что Родион спросит, что было дальше, трахнулись ли они. Возможно, попросит продолжение хоум-видео. Такое у Мити тоже есть. Но Петров молчит. Митя досылает патрон, решаясь на контрольный выстрел. Ещё один клуб. Народу меньше, мужчины постарше. Много кожи, много оголённых в нужных местах тел. Митя — андрогинный ангел, жестокий, как и все ангелы. Или дети. Рядом некто в ошейнике и латексной маске, напоминающей маску супергероя. Бугрятся мышцы на сведённых за спиной руках; супергерой поставлен на колени и вымаливает ласку у мальчишки, которого мог бы сломать одной рукой. — Хватит. Родион тянется к компу, вырубает его и встаёт. Его бёдра оказываются на уровне Митиных глаз и то, что натягивает ткань между ними, говорит само за себя. — Что тебе от меня надо? Ответ срывается с Митиных губ легко и необдуманно, и он о нём почему-то совсем не жалеет. — Мне нужен ты. — С какого хуя? Мы друг другу никто. Ты мне — никто. Митя упрямо мотает головой, рассыпая сделанную к прихода Петрова укладку. — Это пока. А стану — кто. Стану — всем. — И на кого наденешь ошейник? На меня или на себя? — Ты будешь решать. Хочешь? Знает — Родион хочет. Хочет уже сейчас, даже когда Митя никто, чужой. Всё решит одно мгновение, один жест, одно движение. На шее того, кто его сделает, окажется ошейник.