Заложник

Родион стоял, закусив нижнюю губу, словно что-то решая. Затем на лице его появилась улыбка, которую Митя иначе, чем глумливой, назвать не мог. В груди защемило, но откатывать назад было поздно — необдуманные слова уже произнесены, и как бы ты сейчас не извращался, делая вид, что они шутка и неправда, оба знают — правда. Нежеланная для обоих, болезненная и унизительная для Мити. Кто-то когда-то сказал, что говорить правду легко и приятно? [1] Петров крутанулся вокруг оси, осматривая комнату, затем двинулся в длинному комоду и выдвинул верхний ящик. — А вот тут у меня часы. Ну вы знаете, я люблю их надевать при случае. Да, это Вашерон. А это Лонжин, пилотские. Думаю, не начать ли брать уроки пилотирования. А эти, весёленькие — Алан Зильберштейн, рекомендую. И да, это не реклама. Пока. Алан, ты меня слышишь? хаха. Родион небрежно покрутил Зильберштейна в пальцах, положил на место. — Посмотрим бельё? Не сомневаясь, жестом фокусника открыл следующий ящик и принялся комментировать его содержимое, извлекая то строго-спортивное, то неприлично-игривое. Мите казалось, что всё это ему снится. Точно — дурной сон, нужно сделать усилие и проснуться… Проснуться не получалось. Петров перешёл к косметике, перебирал кисти, брызгался туалетной водой. Потом двинулся к шкафу, распахнул створку. Митя с усилием сглотнул комок в горле. — Ты что, блядь, творишь? Родион сделал большие глаза. — Демонстрирую твою жизнь. Вот тур по моей квартире, мои часы, мои шмотки. А вот мой парень, зацените, ссылка в описании. Он потыкал пальцем вниз, в воображаемую стрелочку. Кровь бросилась Мите в голову с такой силой, что на мгновение заложило уши. Стало понятно, откуда Петров так хорошо ориентируется в его квартире — он же и монтировал рум-тур. И теперь думает, что всё про Митю знает. Мудак. На то, чтобы отзеркалить улыбочку, хватило доли секунды. — Моя жизнь? Рили? Ты думаешь, что я открыл все двери, показал всех скелетов в своих шкафах? — А это необязательно. Скелеты вывалят на публику твои друзья и поклонники. Недавно, помню, один такой скелет горячо обсуждали. Митя скрипнул зубами. Возразить бы, да нечего, Виталик, сука, постарался. — А ты, Петров, что, решил всю жизнь в шкафу просидеть? Вместе с Антошей? Укусил. Родион знакомо закаменел, взгляд потерял блеск, губы сжались в тонкую бесцветную линию. Митя торжествовал, уже наперёд зная, каким поражением окажется эта минута триумфа. Перекручивающая внутренности тоска, чёрная яма депрессии — это всё потом. А сейчас он будет жалить этого парня, мстить ему и за минуты своей слабости, и за грядущую расплату. — Думаешь, что все про меня знаешь? Ну так и я кое-что про тебя. Давай, открывай дальше. И не дожидаясь, подскочил, распахнул нужную дверцу. Выхватил серебристый комбинезон. — Узнаёшь принцессу? Ах, да, ты по принцам? Помню-помню. Родион не шевелился, но эта неподвижность наливалась угрозой, тяжёлой и горячей, как лава. «Ударит? Пусть, пусть ударит». Митя прижимал к груди серебряную тряпку, как матадор прижимает свой алый плащ, зная, что в этот раз бык не промахнётся. Страха не было, вместо него в крови гуляло толченое стекло, взрезая тонкие оболочки вен. И Петров ударил. В мгновенье обрёл гибкость, рука хлестнула по щеке лианой — жгуче. Митя сглотнул вязко-солёное. — Невнимательный. Все вы такие, для вас человек — это то, что на нём надето. Просто оболочка, которую хочется трахнуть. Или не хочется. — А ты и есть — оболочка. Насмотрелся на тебя, вся жизнь напоказ. Всё продаётся — друзья, бывшие, будущие. "Мои свидания". "Шокирующие подробности". "Вся правда о". И ты серьёзно подумал, что я готов стать частью этого дерьма? — Да, моё дерьмо продаётся, и неплохо. Много лучше, чем твои охуенные руки-ножницы. Вот поэтому я тебя нанимаю, и я тебе плачу, а не наоборот. Митя шипел дикой кошкой. Замаячила надежда, что ненависть выжжет глупую влюблённость, и он ухватился за неё с отчаянием утопающего. Родион смотрел, не отрываясь, как из разбитой губы капает на серебро кровь. Медленно, тягуче. Кап, кааап… Митя перехватил его взгляд, нервно вытер рот тыльной стороной ладони, окрасив ее в ярко-красный. Петров дёрнулся, неверяще посмотрел на свою руку. Тот же яркий след чужой боли. Стереть бы. Или, хотя бы сунуть в карман. С трудом вернулся в ускользающую реальность. Что он там говорит? Купил, значит? — Но деньги решают не всё, верно? И ты решил меня шантажировать? — Нахуй. Это просто игра. Игра, понимаешь? — С чужими чувствами и секретами? Мужики — лохи, так забавно с ними играть, да? Ну поздравляю, не узнал вас в гриме. Митя отвернулся, устало осел на диван. — Ладно, забудь. Никто тебя и твоего Антона палить не будет. Свободен. — Благодарствую, барин, что выдали вольную. — Идиот. — Сучка. Похоже, что силы оставили обоих. Обмен любезностями вышел вялым, лица казались серыми, словно на них осела пыль после недавнего взрыва. Родион ушёл тихо, без хлопания дверью. Митя уткнулся лицом в колени, в испачканный кусочек сладкой обманчивой иллюзии.