Между усмешкой и яростью

Это была идеальная возможность. Он мог бы просто уйти, но не стал. Костанзо не стал сбегать, хотя корабли, что отходили от порта, были всего в нескольких минутах быстрой ходьбы. Внезапно на плечи Саваде падает чужой пиджак. Инстинктивно хочется сбросить его, но не дают этого сделать, лишь крепче сжав ткань, тем самым ограничив возможность повторного действия. В одно мгновение Макото заполняет все пространство своим присутствием: исходящая от него аура готова подавить любой признак сопротивления. Изао елейно осклабился: — Поздравляю. Теперь ты не свидетель, ты соучастник. Она встретила его на острове, когда должна была просто пройти мимо. Ожидаемо — не смогла. Не смогла, хотя знала: Костанзо Фумагалли погряз в мафии, только вот темные-темные глаза, замершие напротив, хрупкие на вид ладони, сжимающие лямки рюкзака, говорили совсем о другом. Перед ней не жалкая ошибка, перед ней — человек, чьи страхи и ужас которые еще бьются где-то внутри, прорываются сквозь прутья метафорической клетки. По неизведанным причинам впускает его в свою жизнь, через несколько дней забирая с собой обратно в Намимори. Сутками позже Костанзо спрашивает, а какого, собственно, черта происходит, и почему с них не сходит нелепая слежка, а за спинами постоянно слышатся перешептывания. Юки лениво жмет плечами, Ивасаки вторит ей, скрещивая руки на груди, а Изао смеется и говорит, что его подозрительность лучше направить в русло обнаружения врагов уровня повыше нулевого. Они выбираются на ужин ближе к вечеру, когда от солнца в вышине остались одни багряно-желтые полосы. На палубе вокруг ни души, потому что бурное пиршество в ресторанах и каютах начиналось после заката. В обеденной зоне на корабле много золота и зеркал, здесь хрусталь тонкий и белые скатерти, разнообразие вин на вкус любой. Здесь подают устриц и омаров. Здесь официанты услужливые в черных фраках. Здесь роскошь — состоятельные люди как раз любят такую. Людской океан смеялся, бурлил, звенел бокалами, обрызгивал комплиментами и поздравлениями современных именитых творцов, чьи картины гордо висели на стенах. — Садись. На мгновение Костанзо казался парализован, почти по-детски непонимающе всматриваясь в лицо Юки. Та не отводила прямого, выжидательного взгляда еще несколько долгих секунд, прежде чем шумно вздохнула и добавила: — Просто сядь. Я не собираюсь причинять тебе вред, или что там уже успело нарисовать твое красочное воображение. Вздернув подбородок, тот медленно приблизился к столу, за которым они расположились, усаживаясь на стул боком. Ивасаки беззвучно хмыкнул, словно пацан сделал нечто совершенно глупое и предсказуемое. И, не дав, опомниться, развернул его к ним лицом. Фумагалли резко выпрямился, плечи напряглись, выдавая охватившее его волнение, и так крепко сжимал свои колени, что щеки побелели. Изао внезапно потянулся к волосам то ли поправить забавную прядь, то ли убедиться в чем-то, но напряжение расползлось сродни черноты прилива. — Я тебе не псина какая-то, — резко отклонился в попытке уйти от прикосновения. — Хорошие и воспитанные псины не разевают пасть на тех, кто желает им добра, а плохих надо учить. Ешь, Костанзо-кун, — просит ласково Туман, но в голосе отчетливо проскальзывает предупреждение. — Мы тебе не враги. Не хочешь же ты нас обидеть? — Если бы хотели отравить, то еду не стали бы портить, — добавляет милосердно Ивасаки. Тело, ослабленное ранениями и убойной дозой медикаментов, требует времени на восстановление. И морить себя голодом уж точно не пойдет на пользу. Он поднимает вилку, цепляет небольшой кусок заранее нарезанного мяса и под пристальным вниманием все-таки заставляет себя разомкнуть губы и откусить кусок. Но, видимо, даже выбрав наиболее прожаренную часть, ощутил неприятный привкус, раздражающий рецепторы. Со звоном вилка падает обратно на тарелку, и, зажимая ладонью рот, спешно вскакивает из-за стола, метнувшись за дверь под недовольное бурчание Гокудеры, что ужин испорчен. Один человек мерзок, но ведь и остальные не лучше. Заставить их страдать так же, как Костанзо, запертый и прикованный на потеху другим, ненужный и задыхающийся – разве это несправедливо? Разве это не единственный выход, чтобы тот почувствовал себя хоть немного лучше? На экране яркими красками вспыхивает реклама сладостей — картонная история любви, — прежде чем смениться заставкой новостей. «…произошла перестрелка вследствие внутренних конфликтов в преступных группировках», — ровным тоном сообщали с экрана. Кадры, показывающие порт, сняты в отдалении, но больше всего выделялись на заднем плане тела, накрытые белой тканью. Без труда можно было дорисовать необходимые детали: плавающие в кровавых лужах пули и разбросанные по периметру трупы. «Вчера четверо человек были найдены мертвыми в порту Намимори. Однако к списку жертв добавился еще один, чье тело было обнаружено сегодняшним утром. Эксперты пытаются выяснить личность погибшего. Полиция пока не дала по поводу дальнейших своих действий никаких комментариев». Уже нельзя было удивить очередным убийством. Никаким. Совершенно. Это можно было назвать спецификой региона — как дожди в Лондоне или крупные обороты в казино в Лас-Вегасе. Всплеск преступности, так или иначе связанный с Намимори — не самый приятный вариант развития событий. Город, где нашли пристанище многие фракции, путем долгих усилий научившиеся худо-бедно сосуществовать друг с другом. И хлипкое перемирие напоминало пороховую бочку, фитиль которой мог в любой момент вспыхнуть, но это было лучше кровопролития. Вот только по-настоящему ухудшает положение дел, что открытые столкновения случались в последнее время все чаще. Ситуация омрачилась слишком серьезно и внезапно, чтобы списать все на скверное стечение обстоятельств. Можно на слово поверить: у оружия и мафиози много общего. Так что если на острове Колонелло оказываются на регулярной основе самые именитые убийцы и преступники, то рано или поздно они попытаются убить. Кого-то из гостей, одну из певчих пташек, выступающих в клубе, или, в худшем случае, кого-то из другой семьи. И неважно, что для этого придется какое-то время ждать, чтобы оказаться вне площадки Аркобалено. Что в конечном итоге и произошло. — Глупая случайность, — фыркнул Гокудера. — Это случайно не ваши союзники? — голос Изао звучит близко. — Те, кто доверили свои жизни, кто пошел вслед за вами, уверенные в том, что победят, ведь ими руководит само благородство Савада Тсунаеши. И что теперь? Их прихлопнули. И чья же это вина? — заглядывая в глаза, желая уловить малейшее изменение, испуг. Задает вопрос, на который сам же отвечает. — Ваша. — Закрой рот, — срывается с уст неясный хрип. — Уверен, когда заденет кого-то из вас, сможешь сказать, что это лишь глупая случайность? — отбивает Юки. — Заткнись! Замолчи! Подрывник оказывается ослеплен желанием причинить боль. И именно оно губит, потому что увидеть картину шире не позволяют эмоции, потому что Гокудера Хаято все еще не может держать себя в руках, а Ивасаки не из тех, кто упускает возможности. Макото пинком отправляет стул прямо на противника, от неожиданности налетевшего на преграду с разбегу, в два счета лишив этим не только дыхания, но и стимула бороться. Поскальзывается на какой-то липкой жиже и падает, приложившись головой об пол. Он пытается сделать вдох, но спазм от удара эту возможность блокирует. Но через несколько секунд жадно глотает ставший снова доступным воздух. — А вот и я, — Такахаси оказывается около него, держа пакет со льдом. На губах легкая полуулыбка, с внимательностью осматривает результат чужих усилий, но самое главное — напряженный взгляд серых глаз. — Мило, — хватает за руку, вкладывая в нее лед. — Но еще милее, знаешь, что? То, что ты позволил себя обойти, променял благородную цель своей жизни на то, чтобы стать маленькой зверушкой, — давит на пальцы, заставляя обхватить лед сильнее. — И теперь с тобой могут делать все, что захотят. И ты не только позволишь, но и сам попросишь. В словах ловушка, капкан медвежий, но получателю все равно: он злится. — Я не собираюсь стелиться под Вонголу. — Странно. Тогда зачем согласился в нее вступить? — уточнила Савада без доли какого бы то ни было живого интереса. — Если думаешь, что ваша дружба продержится на твоих истериках, то подумай еще раз. Если знаешь, что такое думать, конечно. Он дышит часто, глубоко, швыряет лед куда-то в сторону, сдерживая себя совсем не прилежно сплюнуть себе под ноги вместе с табаком, вкус которого в язык въелся. — Что случилось? — Фумагалли садится обратно, заметив, как изменилась обстановка на корабле. — Макото-кун устроил драку, — легко и непринужденно ответил Туман. — Он такой активный, когда кто-то сильно надоедает. — А я? Тоже? — решает снова посмотреть на собеседника, вдруг оказавшегося за столом. Все еще весел, но что-то в мимике меняется, становится жестче. — Столько вопросов задаешь, Костанзо-кун, а ни за один из них мне подарок не принес. Я так не работаю, — тон голоса дает понять ясно, что отвечать не собирается. — Давай-ка лучше ты отдохнешь. Возражения не принимаются. На это отвечают согласием, шумно выдыхая — слишком ослаблен для громких дискуссий. Когда они приезжают домой, то внимание сразу привлекает прибранный рабочий стол: по местам разложены и расставлены канцелярские принадлежности, не считая пары книг. На глаза попадается небольшая коричневая папка, на обложке которой был приклеен стикер — всего пара слов, чтобы девушка прочитала ее. Тем самым почерком, которым Макото оставлял заметки. Она подносит бумаги к лицу, чтобы прочитать их содержимое. Долговые расписки, счета и крупные сделки семьи Фумагалли. Мутное дело, к ней никакого отношения не имеющего. Длинные списки, из которых некоторые имена перечеркнуты красным. Не нужно складывать два на два, чтобы понять, как те плачевно кончили. Еще несколько документов касались последних приобретений недвижимости в разных точках Японии. Перелистывает страницу. Члены семьи, их местонахождение, отношения с другими членами мафии, их статус — все это было изложено на листах, обнаруженных внутри. Правая рука наследника Вонголы в ее новоявленном «информаторе» подсознательно ищет изъян, червоточину, подвох, по мозоли больной пройтись норовит. Специально хотел вывести из себя и спровоцировать на перепалку. Конечно, из себя в первую очередь выходил он сам, у Костанзо же характер был другой. Иногда она спрашивала себя: «Неужели отпрысков мафиозных семей учат мастерству быть идиотами?». Похоже, что да. Фумагалли выглядит меланхоличным, только есть одно «но» — цепкий взгляд глаз-хамелеонов, в которых плещется неописуемое презрение. Они меняют свой оттенок так же часто, как Тсунаеши входит в паническое состояние. Успевает снабжать нужной информацией не для галочки, а потому что, видимо, ему это действительно важно. Рефлекторно щетинится, ожидая удара очередного, что щедро одаривали того на территории Аркобалено Дождя. Не реагирует на гневные взгляды, раздраженные и настойчивые просьбы не делать того, о чем впоследствии пожалеет. И по всей вероятности в кармане годовой абонемент лежит на выпиливание. Иначе не объяснишь его живучесть и везение на грани полета головой вниз. Сегодня в Намимори крупный фестиваль. Сияющие фонарики протянулись по всей территории, где мостились торговые киоски. От лампочек и разноцветных огней, которыми все поверхности опутаны, кислотой разъедало сетчатку. Вокруг праздник — толпа народа, одни из которых покупали сладости, другие нашли развлечение в играх, где можно было бесплатно выиграть солидный приз. Из группы подростков кто-то восторженно машет руками, рассматривая только что сделанные фото на телефон. Стайка девчонок у торгового ряда пускали в воздух мыльные пузыри, дружно хихикали, пачкая руки и лицо сладостями. Юки делает остановку около одно ларька, где ей протягивают дымящийся картонный стакан. Он обжигает пальцы так, что приходится спешить, отпивая и перехватывая поудобнее. Лимона в напитке слишком много: перебивает мяту, крадет вкус, а не оттеняет его. — Так-так, что у нас здесь, мальчик-бомбочка? В лавке, где крутился Тсунаеши, предпочли торговать то ли воздухом, то ли пустотой, потому что покупателей не наблюдалось, когда в паре метрах кто-то умудрился привлечь внимание клубничными кексами, забирая всех клиентов, что останавливались для очередных покупок. Наркоту в тесто замешали, не иначе. Стоит услышать эту кличку, и глаза уже привычно закатываются сами по себе. — Да ладно? Шоколадные бананы? Серьезно? — Иди куда шел, урод. Ты своей рожей распугиваешь всех клиентов. Такахаси настырно насмехается, облизывая кончиком языка уголки губ: — Ну-ка, посмотрим на цены. Кстати, почему ваша будка розовая? Больше подходит голубой цвет. Так бы ты смог безмолвно выказывать, какому полу предпочитаешь проходиться языком по деснам. Он несмолкаемо тарахтит и звучит все больше и больше, как пресловутая консервная банка — послушай кто еще пару минут и на часы мигрень обеспечена. — Свалите с горизонта и жрите свой фастфуд дальше! — окончательно взвился «продавец». Как только пустой стакан летит в урну, внезапно кто-то налетел на нее, не разбирая дороги. — Смотри, куда прешь, — даже не пытаясь быть вежливой, говорит Юки, еле уловимо потирая плечо — умудрились врезаться аккурат в то место, которое пострадало на острове. — Савада Юки, — Хибари Кея вытаскивает тонфа так быстро, будто и правда для этой встречи готовился, тренировался. А может эта нездоровая игра слишком долго длится, становясь условным рефлексом. «Достопочтенный» страж порядка делает рывок вперед сначала инстинктивно, а потом уже осознанно. — Сразись со мной. Что скажешь? — Скажу, чтоб ты отвалил от меня. Дальнейший обмен любезностями отменяет ругань — эхом разносится по ряду прилегающих друг к другу палаток, выдавая местоположение участников конфликта, заставляет оторваться от разговора. Гокудера Хаято настроен враждебно, смотрит почти что зло. Костанзо же не делает ничего. Ему и не нужно, если так подумать. Фамилия и положение семейки, что зарекомендовала себя не в лучшем свете все за него делают. И ненавидеть для кого-то таких людей слишком просто. Особенно, если под такими людьми подразумевать лишь одного конкретного, то так даже проще. — Урод, совсем ополоумел? Скопление людей в красных повязках неподалеку выжидали удобного момента для начала боя. Алчность и любопытство едва ли не написаны красными жирными буквами на их лбах, а голодные, будто у шакалов, взгляды, полны жгучего желания поскорее принять участие. Наставники доброй нравственности. — Слишком громко думаешь. И смотришь так же, — Костанзо отзывается медленно, будто бы каждое слово было тяжелым камнем, требовавшим усилий, чтобы его произнести. Инициатор ссоры кривит губы, сжимает руки в кулаки, ведь даже взгляда свысока ему не перепадает. Как если бы и не было его здесь вовсе, лишь пустое место, каким себя чувствует, по всей вероятности. — Развлекаетесь? — Ох, Юки–чан, прости, что не позвали на вечеринку. Но ты же на нас не в обиде? Давай в следующий раз вместе повеселимся? — Обойдусь. Солнце давно окунулось за горизонт, но полной темноты не наступило, ведь вокруг горело столько фонарей, отбрасывающих длинные, дрожащие тени. Нужное место для отдыха находится не сразу. И любой другой человек прозевал бы, если не знать, что обращать внимание стоит не на заведения с броскими вывесками и не искать свободные места около реки. Они размещаются на крыше храма, и Савада не успевает опомниться, как в руки пихают какой-то приторный ужас. — Да она на сахарную вату даже не похожа, — скептически осматривает этот шедевр. — Ржавая. И воняет, — соглашается Макото. — Сам ты ржавый. Скрипишь, как несмазанная цепь, — сообщает Костанзо, цапнув кусок и неуверенно протягивая девушке. — Это абрикос, слышал о таком? — и чуть расслабляет плечи, когда та неохотно пережевывает непонятное нечто. Хранитель Дождя на выпад обещает отправить того на родину бандеролью, девять с хреном тысяч километров в обертке бумажной, на что в ответ ему смешно нос морщат. Небо вдруг прорезают всполохи фейерверков. Разноцветные искры разлетаются повсюду, порхают над землей, словно светлячки. Складываются в замысловатые фигуры, чтобы снова взорваться ослепительными огнями. У Костанзо ко всему сейчас такое лицо, будто сбылось что-то такое, о чем и не смел мечтать. Вернее, мечтал, но один и тихо очень, в закрытой кладовке, зажмурившись, чтобы никто не подслушал. Чуть позже он лавирует в толпе людей, разглядывает украшенные витрины, что можно и потерпеть колкий ветер, а руки в карманы засунуть просто. — На центральной площади каждый год ставят огромную ель, — она не успевает договорить даже, натыкается на его взгляд и кивает сама себе. — И мы туда сходим, чтобы ты смог на нее посмотреть. На чужом лице мелькает искра волнения: все еще неуверенно, мимолетно, делая его совсем другим, кем-то совсем юным. На ее слова руку ко рту поднимают, словно стирая недавнюю реакцию. — Было бы неплохо, — произносит тихо. Мгновение похоже на тончайшее стекло, из которого получаются потрясающие произведения искусства. Оно звенит, чтобы мелкими осколками осыпаться, стоит зашелестеть бумажным змеям, ведомым за нить тонкую кем-то. После праздника она возвращается домой, чтобы забрать что-нибудь из одежды и оставленные конспекты. Берется за круглую ручку — пальцы ложатся на гладкую холодную поверхность, сжимают выпуклую деталь дубовой двери так же уверенно, как до этого сжимали рукоять пистолета на тренировках. Поворачивает вправо и тянет на себя, являя взору мать, полностью ушедшую в приготовления к предстоящему ужину. От этого плохо точно не станет, ведь так? Нана Савада улыбками сыплет, словно конфетти пригоршнями рассыпая. С довольным видом нарезает овощи, вспоминает детские проказы своих детей. Нана Савада мурлычет прилипчивый мотивчик, пока раскладывала на ровно выложенные салфетки столовые приборы. Как по линейке. Реборн из-за преломлений искусственного света от лампы отбрасывает тень глыбы каменной. Человеческую сущность выдает лишь смазанный и случайный жест, когда шляпу чуть выше приподнимает, а взгляд точно острие ножа в скулу упирается. — У нас какой-то праздник? — с сомнением тянет Тсунаеши, непонятно почему одетый в футбольную куртку. Если хоть на секунду он подумал, что кто-нибудь позволит сунуться в команду, то у многих для него выпуск новостей. Женщина стирает муку с щеки тыльной стороной ладони, той же, в которой держала лопатку: — Ох, я же не рассказала радостную новость. — Радостную новость? — удивленный возглас резко ударил по барабанным перепонкам. — Скоро приедет Иемицу. Пальцы на газете дернулись. Юки отвлеклась от чтения, скосив взгляд на счастливую мать. — Что? — выдавливает Тсунаеши, откашлявшись, и недоверчиво пялится на единственного человека на кухне, который пребывал в приподнятом настроении. — Разве не замечательно? После долгого отсутствия ваш папа вернется домой.