Между усмешкой и яростью

Непонимание моментально сменилось иным, обозначить которое можно было одним словом — удивление. Но для того, чтобы передать те эмоции, отражавшиеся на богатом мимике лице Тсунаеши, это слово, пожалуй, было слишком слабым. Происходящее все больше напоминало затянувшуюся сценку, нелепую карикатуру. Кусок в горло не лезет. Спагетти на вкус — чистый пепел, который обычно с сигареты стряхивают. Отцовское имя жжет гортань. Постепенно состояние шока проходило, и к нему возвращались его обычные замашки. Он не затыкается за ужином и сыплет вопросами, когда же глава семьи вернется. Через день? Месяц? Полгода? Это невероятное рвение узнать все в деталях, как фонтан из порванной артерии. Мешает. Громкий голос эхом отлетает от стен и оседает в подкорках сознания неприятной накипью. Она убирает за собой посуду грязную, из кухни в полумрак коридора выходит. Мешает. Безукоризненно гладкую стенку чашки Тсунаеши вскрывает отвратительная трещина, ползущая неотвратимо от основания к верху. Кончики пальцев горят, как если бы их кипящим маслом облили, прожигающим до кости. Хлопает входная дверь, а раскол достигает края. Чашка разлетается на кривые, острые осколки. И он наконец-то затыкается. Она практически не помнит лицо отца. Его смазанный, нечеткий образ растворялся, стоило приложить немного усилий, дабы картинка приобрела должные очертания. Но только-только соединялись разбитые осколки памяти, как ставшее столь явным лицо чернело под маской огня, треща и обугливаясь, как сухое дерево. Ее нельзя было назвать послушным ребенком. Тем, кто на праздники одевает яркие платья и вместе с подругами выступает на школьных концертах, гордо улыбаясь, когда родители снимают выступление на видеокамеру. Тем, кто закатывает грандиозный скандал, выражая топотом ног и криками недовольство притязаниями матери или отца. Тем, кто предпочтет уличные шалости с детьми. Никогда не являлась тем, кто до хрипоты в горле и истерии требует новую игрушку, парируя выдуманными припадками. Тем, кто любит веселые и шумные игры, с легкостью заводит новых друзей. Радость учителей, но насмешка для сверстников, с которыми так и не нашла общий язык. Книги и баскетбол были ее психологической защитой. Признаться, не любила возиться с детьми. Общение с ними не вызывало восторга, как у большинства людей. За столиком на летней террасе кафе под большим зонтом, скрываясь от палящего солнечного света, Юки выводит слова в тетради практически безостановочно. Над головой свисают фонарики-гирлянды, а выставленные на улицу колонки транслируют негромко репертуар местной радиостанции. В нескольких метрах снова не давал никому покоя самый младший член семьи будущего десятого Вонголы. Слишком громкий, слишком шумный и взбудораженный. Упивавшийся вседозволенностью то и дело норовил выкинуть какую-нибудь «шутку» или напакостить в ущерб остальным. Все его затеи сопровождались громким смехом и слабыми попытками остановить творящийся беспредел тех, кто составлял добротную компанию Тсунаеши днем и ночью. До сих пор понять не может, таскает он их для своей защиты или для невербального банального устрашения? Видимо, надеялся, что очень скоро, не получив в ответ негативной реакции, Ламбо прекратит свои издевки, ему наскучит, найдется занятие поинтереснее. И в этом глубоко ошибался. — Поймай меня, глупый-глупый Тсуна, — не унимался, используя прозвище, которое услышал от того, кто был готов любыми способами погнать Бовино прочь. — Не поймаешь, да? — С каких пор здесь начал подниматься шум? — Ивасаки тихо выдыхает. — С тех, как в городе зашевелились мафиозные семейки. Гражданские в безопасности, пока не знают о них. Так всегда было. И то, что многие такой расклад стремятся поменять, только прибавляет ненужных проблем, — Костанзо заблокировал экран телефона, убирая в карман. — И они наверняка знают, что намечается нечто масштабное. — Скажи, кто не знает, — буркнул Макото, и они одновременно кинули взгляд на дальний стол. Девичьи голоса не останавливались ни на секунду: кто-то громко что-то доказывал, кто-то смеялся. — Около этого района часто мелькали патрульные машины. Интересно, когда все началось ? — полюбопытствовал Такахаси. — Несколько дней назад, — озвучила Савада очевидную данность. — Узнала, заглянув в хрустальный шар, Юки-чан? — Конечно, и на фоне играл цыган на скрипке. Или же я открыла газету и прочитала об этом. — Два нападения, — кивнул Костанзо. — Две жертвы: один в коме, а второго так сильно покромсали, что он точно был бы не прочь умереть. Банкир вышел из машины, но до своей квартиры так и не добрался. Другой был один дома на последнем этаже, когда его нашли около разбитого окна и погромом в комнате. Если бы это был обычный грабитель, то он мог бы их вырубить, запереть, пристрелить, но едва ли бы стал их резать. Причем резать с упорством, судя по травмам. — Одного этого маловато для далеко идущих выводов. Может, он терпеть не может зеркальные поверхности? — Изао заложил руки за голову. — Может. Или у нас тут завелся кто-то, кто убирает свидетелей своих косяков. Не смотри и не будешь замечен — явно не их случай. Что думаешь об этом абзаце? — Юки подвинула лист, по которому водила пальцем к Фумагалли, отбивающего пальцами ритм по столешнице. — Все верно, только стоит поменять эти два предложения местами, — клацнул ручкой, делая пометки прямо на бумаге и показывая наглядно, что имел в виду. Нервничает. И это заметно. Пальцы, подрагивая, пытаются написать очередную строчку, похоже, надавливают слишком сильно и стержень протыкает бумагу насквозь. — Что смешного? — возмущенно вопрошает Костанзо. — Ты забавный. — Забавный? — переспрашивает, стараясь замаскировать разрыв. — Отлично. Ты для этого меня попросила посмотреть текст? Чтобы назвать меня забавным и заставить нервничать? — И почему ты нервничаешь? Он хмыкает только и отворачивается, напарывается на чужой взгляд: — Ты чем-то недоволен? — Я молчал, — замечает Макото. Костанзо убирает ручку в нагрудный карман рубашки и позволяет себе нечто вроде снисходительной улыбки: — Тебе не нужно говорить, чтобы выражать недовольство. Юки отвлекается на круговерть мыслей, тонет в них, будто плавать не умеет. Но это не так. Знает, как из своего иллюзорного мира выплыть, воспоминания всегда отвлекают — рваные, давящие, такие неприятные. Прошлое имеет свойство тускнеть, стираться с годами, но все равно иногда себя в нем теряешь, продолжаешь тонуть. Щелк. Мужской смех. Звон разбитого стекла. Щелк. Скрежещущий скрип деревянных ножек по полу. Пролитый алкоголь на кухне. Щелк. Запах перегара и выпечки. Щелк. Приступ тошноты. Жуткая головная боль. Щелк. Щелк. Щелк. Пленка заедает, стучит хрустящим и противным звуком по вискам. — Босс, — сквозь шум доносится голос Ивасаки, что заглядывает в полные сомнения глаза, невесомо убирая прядь волос с лица, — мы можем пойти в другое место. Юки вздрагивает и хмурится до легких морщин, затаскивает себя в реальность в ту же секунду. Каждая битва с собой начинается решительно, резко. Стоп-кран до упора. Визг тормозов. — Это твое беспокойство...Хватит. — Я ведь имею на это полное право. Скажешь, нет? — открывает коробку с пиццей и поворачивает к ней с немым вопросом. — Это не тебе, — безапелляционно в сторону Костанзо. — Она закончилась. — Фальстарт, — сокрушенно произнес тот. — Я уж было подумал, что от твоего скрежета зубов у меня пропал слух. — Лучше бы у тебя отсох язык. Совсем расслабился, да? — мрачно и медленно. — А что, хочешь мне выдать задание? Так давай: расследование, грабеж, теракт. Намимори заснул? У преступников каникулы? Мне необходимо работать мозгами, думать. Хотя тебе этого не понять. Еще секунда и в ответ непременно зубочистку острую в надменное лицо загонят так глубоко, чтобы никто вытащить не смог. — Куда уж мне, — оскалился Ивасаки. — Макото, — Юки хватает спинку соседнего стула, возвращает в исходное положение вместе с итальянцем — едва не полетел назад с внушительного пинка. — Виноват, не рассчитал. — Разумеется. Иначе бы ты придумал более изощренный способ….как там называется? Налаживать дружеские отношения? Парни продолжают переругиваться, спорят (много), не прекращают соревноваться ни на минуту, но это неправильным не чувствуется. Ведь там, где побеждал один — второй стремился его нагнать, чтобы шагать вровень, за долгое время отпуская накопившееся напряжение. Компенсируют этим все минусы случившегося ранее и навалившуюся усталость. — Эй, синьорина Юки, смотри сюда. Просто смотри. Костанзо на голову ей наушники тянет, прибавляет громкость и жмурится, позволяя наполниться атмосферой. Музыка выполняет свою функцию — заглушает диссонансную какофонию окружающих. Настороженность по швам трещит, расползаясь в стороны. Возвращаясь к вечеру в родительский дом, подмечает что от него остались «руины». Место, что должно было согревать и дарить сердцу дорогие воспоминания, теперь отталкивало. Коврик под ногами пестрил жизнерадостными птицами и пригласительной надписью «добро пожаловать!». Ключ с противным скрежетом поворачивается в замочной скважине. Свет горит везде. Размеренно шагали стрелки позолоченных огромных часов по замкнутой дуге циферблата в прихожей, спрятанных за стеклянными створками корпуса из светлого дерева. Чем пахнут секреты, связанные с мафией? Канализационными нечистотами, гнилью. Смердят похуже скотобойни, поскольку далеко не в воду все концы ведут, и лучше не забывать — владельцев ферм стоит опасаться. Иногда секреты шлейфом дорогого парфюма оплетены, купленного где-то в Италии, по дороге в вычурное палаццо. Прямиком по брусчатке из костей чьих-то. Секреты имеют привкус железа во рту. Весь дом пропитан ими насквозь. Как смола намертво въелись в деревянные балки, в рамы окон, вплетены в полотно легких штор, складками спадающих на натертый до блеска паркет и в ««гостя», уснувшего на диване под бормотание телевизора. У Иемицу Савады в стакане алкоголь, а от него самого несет так сильно, что там и не понять, какой день уже пьет. Бутылка саке — некоторые вещи так и остаются неизменными. Коллекция клюшек для гольфа в шкафу, в который не играл ни разу, стоит в два раза больше, чем все имущество. На столе свежие ромашки в беспорядке теснились в узкой хрустальной вазе, танцевали на ветру, приминая ослепительно белые лепестки. Таким, как Савада Нана, дарят загадочные гардении или фрезии изящные. Вонь запахов проникает в нос, застревает внутри, почти в самих легких ощущается. Спертый, застоявшийся воздух чувствовался как мертвая хватка асфиксии у самого горла. Смрад оседал тяжелым грузом при каждом новом вдохе, пусть помещение и блистало чистотой. Предчувствие. Оно накрывало с головой. Затягивало неживой металлической проволокой с острыми шипами все органы чувств. Темный мир — болото. Вступишь одной ногой, следом вторая утопнет. Ненастоящее имя, поддельные документы, выдуманная история — меньшее, что приходится использовать. Сунувшись однажды в преступные круги, сложнее сохранять трезвость разума, даже если разлагающиеся их «лучшие представители» дышат тебе в затылок. Она раз за разом в ночь уходит, на ходу натягивая куртку, растворяется в темноте за дверью, оставляя позади яркий свет в окнах, доводивший до рези в глазах. Намимори суетлив. Семейные магазины, шоппинг-кварталы, сюкубо, традиционные гостиницы. По выходным шумные рынки и концерты, где часто собирались небольшие группы и играли на тайко. Жара, как каждодневное явление вплоть до наступления осени нисколько не омрачала жителей, привыкших к таким вывертам погоды. Зонт был часто неотъемлемой частью гардероба, почти такой же незаменимой, как и соломенные шляпы. Намимори казался правильным, но только с одной стороны. У всех вещей существовала оборотная. Неприглядная, которую в приличном обществе не принято демонстрировать. Когда зажигались фонари, без острой необходимости жители старались не выходить на улицу. Город становился бесконтрольным. Кукольный сверкающий Намимори ночью уступал место грязи, что выползала из подворотен и чуть ли не лилась под ноги. Давал проход грубости, неотесанности, кражам и нелепым историям о существах, сошедших со страниц книг. С торговых центров горланили зазывные записи, орала наперебой им музыка с угловых кафешек, где повара в замызганных фартуках шустро готовили для большого наплыва гостей. Улицы, погруженные в темное время суток, насыщали всеми бедствиями со своим впалым асфальтом, где даже в лужах проглядывались цветастые язвы, напоминавшие ржавчину со старых раздолбанных автомобилей. Дома, мимо которых проходила девушка, как будто погружались под землю. Пыльные замыленные стекла. В некоторых из зданий целых окон не было и вовсе. Полусонные редкие кучки людей вжимались спиной в бетонные стены заброшенных домов, разрезая лопатками яркие граффити и похабные надписи, соответствующие таким местам. Что странно, полиция обходила стороной неблагоприятные районы города — то ли ничего не видят, то ли воротит от одного вида тех, кто таращится пустым взглядом в никуда. Здесь это обычная практика. Мало кто выбирался в большие мегаполисы безгрешным и неиспорченным, если вообще выбирался. Зачастую, те, кто родились в Намимори, так здесь и гнили. В бедноте, в бесславии. Такой судьбы Юки не видит, не хочет. На одежде со спины неоновой вывеской вырисовывалось нечто зловещее, потустороннее. Темно-красная вышивка об опасности маячит, предупреждает: «Сторонись». «Не подходи». Она сворачивает в проулок, где кругом возвышаются невысокие бетонные коробки, полуразрушенные заграждения и заколоченные обветшалые ларьки. Постепенно показываются фонари. В мутном свете ничего не видно, и лучше бы этих высоких и тонких сторожей вообще не было, но принято считать, что в таких убогих районах электричество — признак заботы государства о своих жителях, так что будь благодарен. Гарью несет. Пальцем проводит по черным линиям на каменном склоне. Будто молния ударила. Сквозь минутную тишину прорывается хмыканье: — Во что ты так пристально вглядываешься? Она оборачивается и видит перед собой незнакомого мужчину. — Твоя работа? — Поворачивать подобные низкосортные атаки — удел такого же идиота, — сощурил глаза. — Я, по-твоему, на него похож? Здесь не чертов диснеевский мультик, — выплеснул раздраженно. — Конечно. В диснеевском мультике в открытую один не хочет грохнуть другого. Если задушить и разбить голову, то ты, может, даже заткнешься и орать перестанешь. Как думаешь? — поинтересовалась, словно речь шла о выборе сладостей к чаю. — А, вот в чем дело. Так ты с теми детишками заодно? Ты ведь тоже была на той улице, а раз так, то мы однозначно враги, — меч вытащили из ножен. Юки не успевает оружие достать, но получается остановить ладонями лезвие напротив лица, что грозилось продвинуться еще дальше. Согнув ногу, целится в колено с намерением выбить, но удар приходится на блок из ножен, те трещат и издают хруст, надломившись где-то посередине. Противник меняется в лице, сдвигается назад, отбрасывая их в сторону, и, крутанув рукояткой меча, делает резкий взмах от себя. Острие клинка пролетает мимо плеча Савады, повернувшейся всем корпусом вбок, и с треском вонзаясь в землю. Сила, которую вложили, так велика, что, попадая в черное месиво, все вокруг начало медленно покрываться рваными линиями-царапинами. — Что за черт? — выплюнул уже злостно. — Хватит уворачиваться. Он снова готовился нанести удар, но ее резко увели в сторону от решительного выпада. Горизонт теряется — знакомый смешок смешался с чернотой, что заволокла собой все на несколько секунд, после чего их перенесло на крышу. — Смотришь так, словно пытаешься меня препарировать, Юки-чан, — рот Такахаси в однобокой улыбке искажается, словно другая половина лица не поддерживала его в этом желании. — Потому что выглядишь так, что нож сам потянется к тебе за вскрытием. Мечник щерится, завидев их появление на противоположной стороне, дергается вперед, но с трудом забывает про азарт боя, когда слышит приказ. — С дороги. Голос пропитан ненавистью. Тягучей, вязкой, как расплавившийся асфальт на солнце, бьющей наотмашь, и Тсунаеши, оказавшийся не в то время и не в том месте, отступает, шагает дергано назад, падая. Она успевает схватить за хвост тот самый ужас, что сквозит в каждом его движении. Знакомься, это сраное отчаяние. С ним скучно не бывает. — Савада Тсунаеши, — для него наследник — всего лишь поверхностный идиот. Это отчетливо видно, когда имя с уст срывается. Осматривает с ног до головы, как грязь прилипшую к обуви. Высокомерие и превосходство. Задержав на нем взгляд не более нескольких секунд, тут же обратил свое внимание на нее — сверлит, практически не мигает. Неприязнь, в воздухе застывшая, переливается по венам-капиллярам-артериям. У него алые радужки полыхают кроваво-красным, у нее — синева вспыхивает. В глазах искры от взрывов, зрачки сужаются, вертикалью сумрачной взвиваясь. Сыграем? Представь, что это ты в диснеевском мультике. Появление советника Вонголы обрывает зрительный контакт, выпускает безмолвие, как из проткнутого иглой шарика, и голос его заставляет сильнее сжать забытый плеер в кармане. Она была готова надавить до хруста, порезать об него руки, снести к чертовой матери пальцы, лишь бы сошел на нет шум и дышать стало легче. Девочка с капюшоном, что тень на все лицо сразу бросает, в идеальную семью совсем-совсем не вписывается. Не представляла, насколько нужно было быть ведомым, чтобы разрешить когда-то давно случиться всему этому дерьму. Они теперь в обстоятельствах, как в коробке без замков и просвета. Их тянут в игры, которые не каждый взрослый человек выдерживает. В те, которые изматывают до тех пор, пока на дне зрачков не остается едва-едва жизни. В те, где за твою голову обещают гору золота, а фоторобот висит на каждом столбе. Все до безобразия просто — в мире пороха и железа никогда безопасно не бывает. Юки Савада не умеет любить. Старая истина, которая повторяется из года в год и ее преследует. Это очередное межреберное ножевое. Ей неважно-плевать-плевать-неважно-неважно. Не умеет любить, зато ненавидеть прекрасно умеет. Ненавидеть так сильно, что эта ненависть жжет-жжет-уничтожает и убивает вокруг себя. Юки хотела быть лучше, чем есть сейчас. Значимой не за счет отца-мафиози или наличия пламени, а сама по себе. За красный бомбер – агрессия, агрессия не прятаться, не укутываться в слои марлевые, не скрывать непонимание и боль за грубостью. Перестать бояться в каждом жесте угрозу видеть и ненароком ломать не только свою жизнь, но и чужие, за собой роняя домиком карточным. Она хотела бы. Но не знала как.