Между усмешкой и яростью

Занзас Скайрини швыряется злыми взглядами. Занзас Скайрини душит людей одним своим присутствием. Он ведет войну — то ли с миром, то ли с самим собой. Мрачный, сошедший с ранних картин Ван Гога. Люди от него в восторге. Это такой саркастичный восторг: как если бы притащить в помещение, полное железа, внушительный магнит, который в процессе притягивания к себе разрушал и превращал все в пыль. В нем есть что-то злое и бесконечно сложное, засевшее так глубоко, что и не вытащишь теперь. Улыбка — рана страшная. — Вы привыкнете, — беззаботно выдает уже дома отец, чьи самые темные тайны по ребрам осколками выбиты. Привыкнете к смерти, к жизни, утекающей безвозвратно и стремительно из холодеющих глаз каждого, кто когда-то был дорог. Привыкнете к проклятиям, крикам, мольбам. Привыкнете к ненависти, сопровождающей глухим шлейфом везде, куда бы ты ни держал свой путь. Привыкнете, потому что придется. Потому что приходит конец привычного всем мира. Теперь это — хаос, борьба, разрушения и руины, под которыми, возможно, где-то все еще остаются живые. Во всем доме светло, но Нана Савада с маниакальной одержимостью продолжает орудовать тряпкой по чистой столешнице. Движения до автоматизма отработанные, практически механические. Взгляд карих глаз то и дело задерживается на списке дел, прикрепленном к холодильнику. Захлопывая за собой дверь, Юки уже ощущает, как голова плывёт. Бок горит, футболка, пропитавшаяся горячей кровью, липнет к телу. Она оставляет на выключателе алые следы от пальцев, когда лампа загорается в ванне с потрескиванием. Рука тянет одежду вверх, и Юки сипло стонет от боли, медленно оттягивая её от себя. Кровь тут же впитывается моментально в пояс джинс. Старые швы разошлись. — Черт возьми, — сквозь зубы, ещё один рывок, и ткань подаётся, а сама съезжает, усаживаясь на край ванны и зажимая рану махровым полотенцем. Она так и продолжает прижимать его, и то уже не выглядит белым, когда ткань чавкает у самой кожи от крови. Испачканное оно падает в раковину, заменяя собой второе. Савада кусает нижнюю губу, мельком косится на отражение в зеркале, пока лицо не перекрашивает гримаса боли. Под пальцами расплываются кровавые мазки по белой керамике. В старой спортивной сумке затертая аптечка. Шьет рваную рану нитками, иглу продевает сквозь развороченное мясо. Себя штопает левой рукой, расходящиеся края кожи сдавливает и пускает немного крови, зубы сцепив так, что за ушами больно давит. Из аптечки выуживает анальгетики, запивая водой из-под крана и наклеивая гидроизоляционный пластырь. Колет как тупым ножом тычут. Вода в душевой окрашивается в багрово-черный. Появляющиеся время от времени наемники не становятся чем-то неожиданным. В этот раз один смог продырявить сюрикэном, но закончить начатое и скрыться — вот правда жизни — не получается. Он повалился, хватаясь за живот, в конвульсиях дергался и тянулся к рукоятке своей катаны. Юки пинком отшвыривает ту прочь, заставляя упасть сквозь канализационную решетку. Поздновато для харакири. Пуля врывается мелкой точкой, брызгами мозгов на затылке разрывается и разлетается как переспелый гранат. Дуло все еще горячее, в ушах звенит. Стоит над телом и смотрит на багровую реку, пробивающую себе путь к сточной канаве, чувствуя трещину, образовавшуюся в выверенном мире, в котором успешно все на своих местах располагалось. Сквозь эту трещину просачивается скверна черная, липкая и затягивающая. Переступает через нападавшего, и тело позади объяло огнем, поглощая и вгрызаясь в то, что может уничтожить. Крови бы уйти в землю, впитаться в камни, но огонь до последней капли выпивает все, истлевая пеплом. Милосердие — блажь какая-то. В ранениях самое страшное совсем не боль, самое страшное — уязвимость. Если задели, то заденут снова, но поощрять и стоять, ожидая своей участи, все равно что себя уничтожать. Быть беззащитной перед противником — суицидальная роскошь. Она выключает воду, переодеваясь в чистые вещи и убирая беспорядок. Чужое присутствие заставляет оскалиться и тут же на автомате потянуться к кобуре. По стенам пляшут редкие и кривые пятна скупого света уличных фонарей, не давая комнате погрузиться в кромешную темноту. — Куда собралась в такое время? — прозвучало неправильно, казалось неуместным и лишним элементом, а обладатель голоса не вписывался в реальность. Слишком знакомый. Слишком неслучайный для этой дыры и для этой ситуации. Дом выплюнул Реборна со своей изнаночной стороны. — Разве ты не знаешь? Под моей кроватью поселилось дерганное нечто. Я не могу здесь спать. Киллер не менял выражения лица, не играл желваками от гнева или напряжения. Лишь цокнул языком, мотнув головой: — Скажи по-хорошему, или я вытащу из тебя все ответы силой. — Мы как будто в подвал спустились, и ты решил устроить мне темную за то, что я с тобой не поделилась жевательным мармеладом. — Что ты здесь видишь? — протягивает лист. На первый взгляд — ничего особенного, но все меняется, если вчитаться. Сильнее сжимая пальцами тонкую бумагу, Юки находит себе силы оторваться от записей и небрежно вскинуть бровь. Что вижу? Отвратительную рожу, которая копалась в моей медкарте. Реборн складывает руки на груди, не мигая наблюдает за каждым ее движением: — И что же в итоге прочитала? — Ничего. — Занимательно, — иронично и недоверчиво, — никчемный Тсуна говорил правду. Ты ни разу не посещала школьный лазарет, — и вдруг замолкает, подается вперед, сканирует ее с головы до ног, на несколько секунд задержавшись на лице. — У тебя кровь, — упираясь невозможно черными глазами, Реборн стучит пальцем по своей щеке. Юки утирает лицо плечом, и по коже проезжается грубая ткань. Не позволяет слабость демонстрировать, как какое-то позорное увечье, не строит иллюзий, так как с погрешностью в 0,1 процент его действия продиктованы получением выгоды. И то, по какой причине он продолжает внезапно появляться из ниоткуда и действовать ей на нервы своей игрой в детектива — не иначе как способ достижения цели. Не замечай. А лучше пропади из моей жизни, но ты ведь на такое не способен, верно? Никто из них не двинулся с места. Край черной фетровой шляпы бросал на его лицо тень, поэтому нельзя было с уверенностью сказать, что оно выражало. Изучает? Как если бы на тебя смотрела вся прожитая им вечность. Та, что иссекает все дефектное, ненужное, мешающее, страшнее мрака, застилающего глаза. — Что тебе нужно? — Ты не приходишь на всеобщие собрания, — пожимает плечами, своим видом демонстрируя: я тут надолго, — почему? — Потому что мне за это не платят. — Это не ответ, — настойчиво гнет Реборн. — А мне не понравился вопрос. Так что иди и донимай тех, кому есть до этого дело. Была ли это проверка на вшивость или попытка что-то доказать, но сталкиваться с такими людьми довольно-таки часто приходится. Хотя и так хватало сторожевых псов Каваллоне, разгуливающих поблизости и не знакомых с понятием церемонности. — Первый раз вижу, чтобы моя дочь приводила домой друзей, — доносится голос отца максимально дружелюбно, и девушка останавливается на середине лестницы. — Мы нигде раньше не встречались? Попытка смоделировать обстоятельства такой встречи провалилась с треском сходящей лавины. — Сомневаюсь, — Костанзо соблюдает тонкую грань между формальной, сухой вежливостью и осторожностью. Иемицу заливисто смеется, но никто не присоединяется к веселью. Как выстрел в голову — сначала забавно, а потом не очень. Когда вместе с кровавыми ошметками достаешь пулю, умудряясь вытянуть не только ее, но еще и кости вместе с кривым позвоночником. И как только он скрывается на кухне, все возвращается к той самой точке невозврата. — И, тем не менее, не слишком ли вы навязчивы для ее друзей? Сегодня даже больше обычного, — спрашивает Каваллоне. — Она сама решит, — отвечает Ивасаки в том же духе. — Сколько вы хотите? — Чего? — Денег. Как там на вашем сленге говорят? — запускает руку в карман, выуживая пару чеков с ручкой. Изао улыбается: сначала еле-еле, а потом все более отчетливо, пока губы острыми углами не изламывает, в глазах же плещется что-то ненормальное. Почти психопатичное. — Вчера я дочитал одну очень интересную книгу. Главный герой там славился своей сдержанностью, хотя увидишь такого на улице и не скажешь, что у него есть проблемы. Общительный, яркий и, как мне кажется, — щелкнул пальцами, подобрав нужное слово Изао, — довольно скучный. То есть такой тип, общество которого терпят с трудом: что им не скажи — ответят много и не по делу. И знаете, у него были две отличительные черты: бегство и самобичевание. В общем, он не нашел ничего лучше, как сбежать из дома и переживать, к чему приведет его это решение. И теперь я думаю, как бы поступил сам. — На месте главного героя? — осторожно уточнил Тсунаеши, ненароком прислушавшись к истории. — Нет, конечно. Это же отвратительно — спрятаться ото всех, закрыть глаза и уши в надежде, что все образуется само собой, — возмутился Такахаси. — На месте того, кого оставил в том доме. Детская травма, потеря нечто дорогого, — изобразил сочувствие, — вылились в бега. — Юки показалось, что пластик в руке Дино не выдержит и вот-вот расколется на части. — Он не из тех, кто бы сидел в душном офисе, носил строгие костюмы и с энтузиазмом карабкался по карьерной лестнице. Подчиненные гордятся таким начальством, ведь не каждый выследит и поможет предать справедливому, — тонко улыбнулся, — суду полдюжины плохих людей. И вот откровение — таким персонажам нравится, когда их жалеют. Отчетливо был слышен треск колпачка. Изао же был слишком занят, чтобы обратить внимание на подобную мелочь. Натянутая струной спина, хруст зубов и сдавленного подошвой скрипучего дерева как подобие звуков затянувшейся петли на шее, врезающейся туже, сильнее, до цветных пятен перед глазами. У Дино Каваллоне складка на переносице глубокая и на долю секунды лицо застывает глиняной маской. Криминал улыбается с самой острой издевкой. Как в очередной манипуляции дышится? — Неплохо, достаточно драматичная книга, — оценила выступление Юки, спускаясь вниз. Изао искристо сияет, да так, что любому, кому он насолить успевает, в удовольствие будет улыбку разрезать, стянуть кожу с лица и бить-бить, пока не сможет ни слова произнести. Проходя мимо кухни, она ловит взгляд отца. Когда эффект от выпитой чаши саке спадает — Иемицу смотрит на нее с потерянным и неловким выражением лица, как если бы пытается понять — о чем она думает в данный момент. И почти доходит до разгадки, но потом мать приносит свои особенные кулинарные шедевры, и мысль покидает его взгляд. Как только они уходят из дома и оказываются на базе, ей бесцеремонно задирают футболку. — Я так и знал. Босс, во что ты снова ввязалась? — Макото сидит перед ней слишком близко, в ловушку заключает. Зубы сводит от раздражения, ведь даже не успела хоть как-то помешать. — Отойди, — получается почти агрессивно. И выглядит так, словно защищается от них. Защищается от их помощи. — Отойди. Я могу с этим справиться сама. — Я знаю. Но тебе не нужно теперь все делать в одиночку. Костанзо опускает взгляд ниже, куда в поле его зрения попадают и другие зажившие ранения: — Их намного больше, чем я думал: почти стертых временем, старых и тех, которые долго будут о себе напоминать. Синьорина Юки, тебе нужно бережнее к себе относиться. Сейчас не чувствует привычного раздражения — лишь до предела обнаженные нервы, точно обрезанные провода, еще находящиеся под напряжением. Она не привыкла слабой быть. — Ты не слабая, — будто прочитав мысли, Ивасаки ловкими пальцами осторожно опускает футболку, привычно подергивая плечами, и Савада непременно напрягается. — Принять помощь не значит оказаться слабой. На подземные этажи базы, которые они расчистили и превратили в нечто отдаленно похожее на место, где можно выпустить пар, ушло много сил и времени. С утра до самого вечера она предпочитает посвятить себя тренировкам. Ей нет дела, что сегодня появляется в доме известный изобретатель. Для досуга ей не требуется присутствие «надзирателей» и благословение родителей. Перед ней ее Хранители и партнеры для спарринга. Большего не требуется. Их различает весовая категория, стиль боя разнится, прямо как довольствие от пыла битвы. На тренировочном «поле» они давно уже не практикуют примитивные приемы, в боевых стойках читается и вольность, и серьезность. В них же читается то, что перед противником вот-вот разверзнется хищная пасть, выпуская шквал ударов. Когда через несколько дней она снова видит делегацию, целью визита выбравших не мирные переговоры, а именно обострение и так вспыхнувшего конфликта, отголосок торопливых и чужих шагов в установившейся тишине, звучал, как святотатство. — Джудайме, это опасно! Думаю, не стоит..., — истерично доносится из-за дверей, которые распахнулись со скрежетом в спортивный зал. — Там...они. Тсунаеши как вкопанный останавливается, наклоняет голову чуть вправо, хотя это можно было назвать нервным подергиванием. — Не путайся под ногами, — неожиданно надменно бросает на итальянском Занзас. — Могу сказать тебе то же самое. Решил здесь драку устроить? Что-то мелковато для штурмовика. — Ты еще ничего не видела. — Чего же ты ждешь? Рождества? — Что они говорят? Я не понимаю, — Тсунаеши с ужасом дергается назад, когда щелкнул предохранитель. — Не лезь. — Смотрю, кто–то тут отрастил себе яйца, раз сам Савада не смог, — Занзас подпирает рукой голову, и форменный китель Варии чуть съезжает с его плеч от этого движения. Вся поза — одно сплошное давление. — Что происходит? — не выдерживает Тсунаеши. — Показательный урок итальянского языка. Однако, боюсь, наши японские..., — Костанзо запинается и озабоченно морщит лоб, подбирая подходящее цензурное определение, — гости, не поняли ни единого слова. Попробуешь перевести на английский? — обратился к Изао. — Почему не на японский? — Так ты и английского даже не знаешь, бедняжка. От напряжения в зале практически дурно становится. Еще чуть–чуть — лопаться окна начнут. Юки и глава Варии находятся друг напротив друга, совершенно не реагируя на остальных. Кроме чужого лица. И складывается ощущение, что участвуют в мысленной дуэли. А что еще можно подумать, когда прирастают к асфальту два человека и пялятся так, как если бы собирались друг друга без ножа зарезать? Никто слушать не собирался. Никто уступать не хотел. И не намерен проигрывать, а на уступку пойти — значит в грязь лицом упасть и никогда уже не подняться. Борьба, смысл которой уловить уже все отчаялись. — Да в чем дело? — непонимание ученика Реборна стрелой разрезает воздух. Не промолчал, не выдержал. — Завались. — Исчезни. Реагируют одновременно, а саркастичные и острые ухмылки — словно сняты и по лекалу скопированы. У них игра своя, правила которой на ходу придумывают. — Пушку убери, — стальные ноты в мужском тоне и терпение, готовое вот-вот лопнуть. — Убрать пушку? И что мы будем делать? Может быть, проведем беседу о том, что такое хорошо, и, что такое плохо? — Юки щерится. Всей своей сущностью и телом — не подходи, не тронь. Ее злоба настолько яркая, что становится для многих неожиданным открытием. Ошеломляющим и неприятным. — Положи чертову пушку. — Хрена с два, — бросает слова, растягивая согласную «с» мерзко. За дверями зала что–то падает и взрывается, зазвучав инородно, но отрезвляюще. Макото хватает девушку поперек груди, не давая ей сцепиться с противником, в то время как один из варийцев загораживает обзор своему боссу, вызывая недоумение и растерянность. Атмосфера заметно меняется, даже когда Ивасаки цепляется за толстую ткань ветровки и тащит к выходу, покидая зал. Температура после их ухода понизилась, предрекая ледниковый период, а ядерный взрыв отложили на неопределенный срок. Как только ночь окутывает всю округу, на другом конце города под лунным светом заброшенный склад у пристани высится подобно давно позабытой и гигантской надгробной плите. Веяло холодом от воды, наполнявшей мерным плеском воздух. Силуэт женщины, что находилась внутри здания, частично освещался через провалы высокой крыши, поэтому не было никакой нужды в ярком свете. Она напряженно вслушивалась в гудки по набранному номеру, и как только с той стороны ответили на звонок, резко рявкнула: — Мне нужны еще люди. — Нет, — раздается на обратном конце провода. — Что значит нет? — голос срывается на крик. — Они пришли и забрали то, что принадлежит мне, покалечив всех, кто должен был следить за ним до моего приезда, а ты говоришь, что не можешь выделить еще пару жалких неудачников? Я хочу уничтожить наглые рожи тех, кто это сделал. — Ивасаки Макото тебе не принадлежит. Он больше не часть нашей группировки, и если ты до сих пор не поняла, то это был приказ главы. Никто не станет потакать твоим капризам и посылать людей в место, где каждый угол кишит подчиненными Вонголы ради мальчишки на побегушках. Мы потеряли достаточно ресурсов, людей и времени, когда ты решила поставить свои желания выше нужд организации. Если и дальше продолжишь показывать свою глупость и недальновидность, то назад можешь больше не возвращаться. Звонок оборвался, и женщина со всего размаху ударила его об землю, проткнув каблуком и так разбитый дисплей. Руки сжались в кулаки, попытка достать из-под пальто и развязать удушающий сейчас шарф оказалась и вовсе провальной, когда вынырнув из пыльной сырой темноты, она скользнула на улицу и не увидела своей охраны. Абсолютная тишина заставила втянуть воздух через нос и направиться ближе к выходу, где уже почти вступая в тонкую полоску света от фонаря, ее с силой отбросило в сторону. С трудом получилось устоять на ногах, но это не помогло, когда с мимолетным усилием голову приложили об кирпичную кладку, но удар вышел, как если бы хотели проломить череп, и только в последний момент играючи сбавили обороты. Пользуясь продолжительным замешательством от обрушившейся на нее боли, вслед прилетает удар. От каждого хруста в ее глазах все отчетливее разливался страх. Что это было? Ребро? Воняло мраком, ужасом, что клубился вокруг, наполняя легкие до отказа и не позволяя совершить короткого выдоха. Крик, рвавшийся наружу, так и не смог найти выход, когда растекшийся ртутью по венам болевой шок настиг свою жертву, отправляя в небытие. Позже тело пленницы покоилось в багажнике автомобиля, что неспешно двигался вдоль шоссе. Промышленная клоака на севере славилась своими «пейзажами» — тесными, извилистыми улицами и стоковыми каналами, кишащими разнорабочими или невинными душами, последние из которых находили здесь либо передоз, либо тяжелые болезни. «Логово» прячется за невысоким кирпичным забором, зеленая лампочка камеры видеонаблюдения мигает, когда машина проезжает еще несколько десятков метров. Связанную женщину вытащили из машины и бросили на тротуар перед зданием, которое отбрасывало громоздкую и темную тень. Смех и низкий гул разговоров сливался в единое целое из дверного проема, внутри атмосфера делала все возможное, чтобы заманить в его глубины еще одного потенциального клиента. Но иллюзия безопасности не имела очарования для тех, кто давно перестал в это верить. По асфальту постукивают тонкие каблуки. — Какое смазливое личико, — голос владелицы заведения окутывал, как дым курительных благовоний, что можно было почти почувствовать запах ее слов. Пальцы цепко хватают добычу за подбородок, рассматривая с разных сторон, а загрубевшая кожа, как наждачная бумага, грозилась продрать тонкое бледное «полотно», — и грязное. Ты что, ее на помойке подобрал? — Почти. — За такой товар заплачу вдвое больше установленной цены. Клиенты будут довольны. На рынке очень сложно отыскать что-то дельное, — кейс передают лично в руки. — Не жалко? Она не из пугливых, но отсутствие ответа не предвещало ничего хорошего, заставляя инстинктивно отшатнуться. — Как интересно, — вдруг оживилась собеседница. — Похоже, появилось что-то, что ты готов защищать. Или кто-то. Но последнее уточнение упало в пустоту, поскольку в темноте улиц уже никого не было. — Ками-сама, — губы прячутся за веером, скрывая вдруг вспыхнувшее веселье, — какая преданность.