Между усмешкой и яростью

Пролетающие дни по меркам небольшого города можно было назвать аномально теплыми, навевая каждому, даже самому заядлому отшельнику атмосферу карнавалов. Учащиеся в течение каникул (те, которые оставались в городе или потому что были вынуждены) отчаянно нуждались в чем-то, что вернуло бы дух праздников. Не только центральные улицы, но и окраины города были теперь разукрашены в немыслимые оттенки, а после захода солнца Намимори превращался в обитель призраков, духов, героев и злодеев, сошедших со страниц манги и комиксов. С каждым годом «битвы» на звание лучшего образа становились все грандиознее, учителя в какой-то момент тоже присоединились. Правила были крайне просты: набирай группу или выступай с напарником, участвуя в подготовленных конкурсах так долго, как только сможешь. Люди падали в крепкие объятия ностальгии радостных детских воспоминаний, теряясь в суете и предвкушая волшебство. Здания старых домов, чьи хозяева время от времени обновляли внутреннюю отделку и фасад, в надежде пытались сдать имущество в аренду на время празднования, несмотря на обветшалость и абсолютную безжизненность. Владельцы радостно вручали ключ, когда слышали сумму, вдвое превышающую среднестатистическую цену аренды дома на сутки. Стоит Юки только обогнуть несколько ребят из параллельного класса в костюмах мумий и оборотней с бутафорской кровью на лице, как ее тут же встречают крики старых хорроров, записанные на пленку. Они задыхаются душераздирающим воплем. — Сладость или гадость? — кричит Ламбо, выпрыгивая из-за угла дома и взрывая хлопушку. Та осыпает девушку разноцветными конфетти. Предупреждая гневную реакцию Юки, Макото неприязненно бросает застывшему Бовино, что готов был вот-вот расплакаться: — Чего вылупился, сопляк? Нет тут никаких конфет, вали отсюда. — Слышал, на прошлой неделе он нарвался на какую-то местную банду, и пассии маленького лохматика пришлось вступиться, сглаживая назревающий конфликт, — Изао проводил глазами убегающего Ламбо прочь. — Ей не впервой, — откликнулся Костанзо. — Только взгляни туда. Они так и сделали. Сасагава Киоко жизнерадостно болтала с подругами, так и не сняв белоснежные крылья, которые достались ей на школьном голосовании на главную роль ангела в спектакле, поставленном театральным кружком. Для таких людей идеальное торжество сопровождается с раннего утра букетом любимых цветов, гармонично сочетающихся с пастельными тонами комнаты, нежнейшего парфе на десерт, а впоследствии громкой и шумной вечеринкой с яркими нарядами и новыми слухами, которые соберутся в утреннем выпуске школьной газеты следующего дня. Ее образ совсем не вяжется с ветром, скребущим по горлу мерзлым холодом с наступлением ночи и приносящий с собой свет от слепящих прожекторов, направленных на ринг, где у Сасагавы Рехея капает кровь с подбородка. Он пытается встать, но ноги не слушаются, ладони царапает каменный пол. Губы противника в улыбке расплываются, а движения смахивают на игру с ничтожным насекомым. Луссурия — клубок гордости невыразимой, носящей звание Хранителя Солнца Варии, а принципы настолько в кровь въелись, что по цвету та сравнялась с бездной стеклянной. — В одиночку у тебя не было и шанса выстоять против меня, ты ведь и так это знал. Неужели ты такой самонадеянный или просто глупый? Сасагава чуть приподнимает лицо, чтобы увидеть, что происходит, получая новый удар по лицу, после — целый шквал, напоминающий лавину. Та несется с высокой скоростью, от которой не скрыться и не спастись. Кулак летит в голову, и защита рушится — Сасагава поморщился, съежился, пытаясь ответить, но промахивается. Его челюсть хрустнула, встретившись с твердым покрытием на колене противника, и капли крови окрасили и без того заляпанный пол, а сам Хранитель Тсунаеши потерял равновесие, падая вниз. Останься он стоять — и шансы увернуться в этой схватке повысились бы до одного деления. Здесь не работал принцип «лежачего не бьют». Луссурия бил, Сасагава — нет. — Да, — громко выкрикивает Сасагава. — Что «да»? — Все сразу! Луссурия смеется: — Как и ожидалось от начинающего боксера. Но не от милого мальчика, который представляет на этой арене своего босса. Даже обидно. В это время безликие охранники лениво сновали туда-сюда по периметру школьной территории. Поставить их наблюдателями — задача для ребенка пяти лет, и секунды не стоит драгоценного времени репитора-киллера, но он так развлекается. Юки замечает, как на нее пялятся с другого конца импровизированного ринга в полном отсутствии смущения. Народа, чтобы посмотреть бой, достаточно много, но чей-то взгляд на себе она чувствует так отчетливо, что смотреть на него в ответ решает. Как гляделки — кто первый отвернется. Занзас скалится — и она мысль угадывает. Они спокойно друг с другом говорить не могут. Это преуменьшение, потому что после стычки в спортзале их Хранители бросили попытки вклиниться в их словесные перепалки, и просто ждали, когда они оба перешли бы на перепалку физическую. Скайрини — как колодец бездонный человеческих пороков, и ему плевать, если на один больше или меньше. А ей почему-то легче становится, почему-то проще, и происходящее значение теряет. Мысли были перебиты внезапным шумом со стороны школьного поля. Хибари Кея вместо того, чтобы ринуться в атаку на того, кто посмел ступить на школьную территорию без его ведома, застыл на одном месте, напряженно всматриваясь в оппонента. — Так слухи не врали, ты на самом деле здесь. Только завидев меня, отпрыгнул в сторону. Когда ты стал таким пугливым? — равнодушие было таким осязаемым, что с легкостью им можно было пораниться. Спина главы дисциплинарного комитета неестественно выпрямляется на брошенные в его адрес слова, заставляя сильнее сжать в руках тонфа. — Попался на глаза Вонголе, да еще и смирился с текущим положением дел. Все также не можешь возразить, выставляя себя слабаком? Незнакомец скользит взглядом по лицам, уделяя особое внимание компании младшей Савады. Резонирует насмешкой, легким оттенком интереса опытного и опасного хищника, встретившего на нейтральной территории сородича. Слишком юного, чей хребет перекусить можно. Но хребет Савады Юки поперек горла даже посмертно ее врагам встанет. И от нее не ускользает, как он выдохнул. Хищно, как если бы разобрать мог ее действительно на куски, каждую кость обглодать — до первозданной белизны. — Чего ему надо? — хмурится Ивасаки. — Понятия не имею. — Реборн, почему тут два Хибари-сана? — срывающимся голосом поинтересовался Тсунаеши, не рискуя подходить ближе. — Снова твои проделки? — В клане Хибари был еще один ребенок, — через секунду Савада оказался на земле — Реборн прекратил любые пререкания особенно быстро, — но из-за излишней жестокости и регулярного применения насилия его лишили статуса наследника. — Он старший брат Хибари Кеи, — добавляет аркобалено Дождя, а у Тсунаеши с каждым словом бледнеет лицо. И во фразе этой кроется нечто большее, чем простая констатация факта. Оставь глава клана Хибари все как есть, то кандидатом на место Хранителя Савады Тсунаеши стал бы тот, кто любит жестокость. Кто никогда не преминул бы испытать свои удары на ком-то слабее себя. Выходцы из семьи Хибари любили власть. И ненавидели слабость. Тсунаеши взъерошенный, и, наверное, дергается в сторону слишком явно, когда Колонелло и Реборн смотрят на «теплую» семейную встречу так, что мальчишке становится не по себе. — Бой Сасагавы Рехея скоро закончится. Тебе было бы полезно посмотреть остальные поединки Хранителей никчемного Тсуны, — Реборн не давит, не угрожает, но интонации снова почти в один ряд стоят. — Почему я должна унижать себя просмотром взаимодействия кучки доморощенных героев, как там...а, кем бы они ни были? Аркобалено же по виду едва ли сдерживается, чтобы ее в стену кирпичную не отправить. — Хорошо, что тебя твой отец не видит. Слова репетитора-киллера режут слух. Броня, льдисто-голубые, не пробиться словно, не понять и не увидеть, сколько сейчас внутри злобы. Хоть что-то целое осталось? Савада помнит, как в первый раз оружие в руки взяла, как училась, превращала в решето движущиеся цели на тренировочных полигонах, но раз за разом не получалось попасть именно туда, куда целилась. Помнит, как рука не дрогнула, когда ошметки мозгов окрасили бледные бетонные стены в бордовый после точного выстрела в лоб. И именно сейчас очень хочет спросить: «заслуживают ли все того, что происходит по вине их обожаемой Вонголы?». — Долго же ждал подходящего момента, чтобы мне это сообщить. Что-то еще? — Будешь продолжать в том же духе, никто выказывать уважения такому главе семьи не станет. — Поздравляю тебя с этим. — Я серьезно, странная Юки. — Тогда соболезную. Это, — у Юки ухмылка на губах играет, — отвратительно. Очередная трещина в самоконтроле. Она расползается медленно, как по зеркалу, преображает, искривляет, чуть открывая вид на то, что до этого спало глубоко внутри. — Прекратите! — Тсунаеши кричит, с каким-то остервенением и испугом трет рубашку, на которой расползлось грязное пятно. — Будешь с таким же энтузиазмом тщательно мыть котлы, с каким ты сейчас вопишь, Савада Тсунаеши, и тебя возьмут в помощники к повару в Италии. Говорят, старик им платит, так что не бери с собой Гокудеру Хаято, а то он помрет от счастья при виде лишней ржавой лиры, — прозвучал совет от Костанзо, который был встречен вспыхнувшим от бешенства Гокудерой, так и не посмевшим открыть рот под потоком извинений от наследника Вонголы. Когда Юки оставляет позади напряжение и затухающие разговоры, Фумагалии вдруг останавливается почти у кромки спортивного поля. — Не мог потеряться где-то по дороге, так обязательно нужно было завернуть сюда и все испортить, — Костанзо смотрит на появившуюся «помеху» как на кусок дерьма. Фумагалли бывает настолько чистоплюй, что Юки приподнимает бровь. Зеленый фрукт он мыл над раковиной на школьном дворе минуты четыре, вытирал платком, критически осматривая со всех сторон, и снова шел мыть. Его передергивает, когда яблоко выскользнуло из рук, падая на землю и пачкаясь в грязи. Это и становится причиной того, что у него на лице проскальзывает брезгливость, когда старший брат Хибари наступил на фрукт, ошметки коего разлетелись в разные стороны. — Какая неприятность. Я случайно, — чужой голос бесцеремонно нарушает звенящую тишину, а его обладатель неторопливо шагает вперед, медленно приближаясь. У Костанзо отвращение течет из глаз, а вены на руках набухают, когда сжимает пальцы в кулак. Хибари же в упор смотрит: — Да ладно. Я же случайно. Фумагалли на миролюбивость не ведется, ответить не успевает — хватается за горло, скребет ногтями, впиваясь в кожу в попытке разжать невидимую хватку, но максимум, что удается — до крови губу закусить. Он даже вдохнуть не может. — Ты чего творишь? — тревога и злость в ней в один ком спутались. — А разве не этого все хотели? С самого начала он был полным ничтожеством. В каком- то смысле я только подтвердил это, верно? Так что забудь о нем, — но перестает воздействовать на Костанзо, и тот, наконец, делает быстрые вдохи, заходясь в кашле. — Я сама буду решать, с кем мне общаться. — Помогаешь тем, кто даже не может оценить это по достоинству. Оценила ли боксерская груша, — пользуется чужим бессилием, сильнее давит своим присутствием, — твою помощь? — Бывшая боксерская груша вспоминает, каково это — не лежать на спине, харкая кровью. Он слегка подвисает: смотрит на нее с недоумением, будто бы она сделала что-то совершенно неожиданное. Но длится это недолго, и вот уже парень тянет губы в кривой, особенно некрасивой усмешке. — Ну и рожа. Отбросы в подворотнях корчили примерно такую же. Еще немного и ты почти будешь на их уровне, — Савада хмыкает глухо. — Разве ты не знаешь? Тот, кто водится и играется с грязью, в итоге сам становится ею, — скосил взгляд в сторону ее сопровождающих. — Это так восхитительно, — в Такахаси блестит наигранная радость. — За такие редкие комплименты я завернул тебе подарок. — Что на этот раз? — буркнул Макото. — Сущий кошмар, но сегодня, признаюсь, я хотел оставить его в безопасном месте, чтобы праздник не превратился в кровавую бойню. Мне слишком нравится, когда у Юки-чан хорошее настроение, — отточено произносит Туман, не снимая очаровательную улыбку. Вместо ответа Юки неожиданно прислушалась. Показалось или она серьезно уловила шум автомобильного мотора? Уверенный рев становился с каждой секундой все громче, хотя до этого едва ли можно было различить далекое и тихое урчание. К нему добавилась смутно знакомая музыка. Такую слышишь, когда в музыкальной шкатулке несколько раз поворачиваешь ключ, или если где-то рядом есть парк развлечений (мелодия была похожа на ту, которую включали в кассах, где продавали билеты). Но поблизости не было ни одного парка аттракционов, да и кто бы стал запускать посреди ночи нечто подобное? Хибари только успевает повернуться в сторону звука, как раздается оглушительный грохот. Одна из школьных стен взорвалась: куски камней разлетелись во все стороны — на огромной скорости что-то протаранило стену со спортивной площадки, пролетев вперед. Весь корпус машины был усеян гирляндами из цветных переливающихся лампочек, стекла скалились пастью из кривых и разбитых «зубов», а фары по обе стороны горели так сильно, что практически ослепляли. И под аккомпанемент падающих камней все это сопровождалось той самой дребезжащей мелодией «из шкатулки», которую девушка услышала еще до того, как машина с грохотом пробила стену. Разветвление из ярких тонкий линий стелется по земле. Оно стремится туда, где бензин растекается по земле, заглядывает в щели и прячется за пристройкой для школьного инвентаря, куда несколько секунд назад впечатало Хибари. Сквозь набирающий силу огонь видно, что столкновение не принесло ему никакого урона, и парень никуда уходить не собирается. Взметается пыльный вихрь, и Хибари в доли секунды сокращает расстояние, но успевает схватить только воздух и песок, что сыпется сквозь пальцы. — Что-то ты совсем не своими делами занимаешься, — он достал из нагрудного кармана фото, оставляя на нем мазки крови. — И уж точно в эти дела возня с отребьем не входит. Огонь торопится съесть бумагу, на которой ещё можно было различить несколько человек на фоне выхода из торгового центра. Хибари же выцепливает лишь одного, сканируя точно вспышкой. Ее и только ее. — Ты же ведь у нас дьявол, — серые глаза смотрят на то, как все утонуло в оранжевом взрыве, в доли секунды затягиваясь дымом, — Савада Юки. На базе, куда Юки перемещается вместе с остальными, Костанзо забивается в самый дальний угол дивана, держит пальцы на собственном горле, то отдергивая, то снова возвращая в исходное положение. Готовясь к худшему. Он не хочет смотреть, не хочет видеть, но Юки помнит, как темные извивающиеся следы-змеи на горле врезались ей в глаза при первой встрече. — Так и будешь здесь сидеть? Фумагалии смотрит вымотано, исподлобья так, будто какую-то язвительную шутку услышал. На нем до сих пор зеленые всполохи пляшут, шипят и пропадают, как помехи в телевизоре старом. — Не могу, — почти рычат в ответ, но Юки лишь руки на груди складывает, на лице столько скепсиса, что удивительно, как все не обрушилось ему на голову потоком сплошным. — Просто не хочешь. Нравится себя жалеть? — Я не могу! — Пустые отговорки. Проходится по самым болезненным точкам. У него немая истерика наружу рвется, а девушка наклоняется и с нажимом добавляет: — Ты встанешь и успокоишься. Сейчас. Другие варианты не рассматриваются. Встанешь и пойдешь, я не позволю тебе загнуться здесь, распуская сопли. Время жалости к себе прошло. Костанзо глаза в неверии распахивает, когда она отводит его руку, кровь на шее платком стирает, а всполохи затихают, успокаиваются без какого-либо предупреждения. Он в лицо ее всматривается и тихо, сбиваясь и путаясь в звуках, говорит: — Я приложу все силы. — Хорошие слова. Запомни их. Следующие дни, когда отец «»старается» общение с семьей наверстать, становятся тошнотворно-однообразными, что их уже различать не получается. Они все на кашу смахивают, клейкую и вязкую, мерзкого цвета. Дом, увешанный несуразными фотографиями; палисадник во дворе, заросший пышными цветами — мать их обожает; вереница гостей, однообразная музыка по радио, которая в печенках сидит, и громкий смех в коридорах. Ее жизнь — люди в костюмах. Ее жизнь — мертвецы внутри в броне железной, в крови и копоти с костями сломанными. Война в ее голове не прекращается ни на одно мгновение, ни на одну секунду. Снарядами взрывается и набатом стучит в висках, заставляя задохнуться в беззвучном крике. Действительность на второй план отходит, теряет краски и тускнеет, как холст, с которого поспешно стирают чересчур насыщенный оттенок. Мир Юки умещается в зону баскетбольной площадки. К ней присоединяются дополнительные часы с отстающими и совместные тренировки с Хранителями. Ей не нравятся ни аквапарки, ни люди назойливые, ни безделушки глупые. Не видит никакой в них ценности. Буйство красок, созданное людьми, кажется одноцветным, а то и вовсе неприглядным. Пока мяч не попадает к ней в руки. Пока линию баскетбольной площадки не переходит. Матч с соседней школой после недели затишья собрал полный зал, кричалки и баннеры — лишь малая часть того, что разворачивалось на местах для зрителей. «В баскетбольную команду не берут посредственность», — повторяла капитан баскетбольной команды, — и никто скидок не делает». Еще бы. Юки выделяется из всей команды цветом волос, своей энергией. Со второго этажа трибун ощущается, как от нее фонит необходимостью победы и жаждой игры — тем, что горит где-то глубоко внутри, заражая тем же всю команду. Она замечает их, когда бросает мяч. Смазывается траектория, но рыжая юла по ободку корзины скользит, все равно в него попадая. Ее новоявленные Хранители пролезут в любую щель, раз уж не получается дверь выбить. И может быть — поначалу старается заглушить мысль, но тщетно — может быть это упрямство их вопреки остальным минусам становится для нее привлекательным. — Синьорина Юки! — окликает голос с трибун, и она поворачивается. Мир не кажется больше серым, отступает сумеречная пелена, окрашен в яркие цвета поддержки ее Хранителей. Они рядом оказываются каждый раз, когда качнуться в сторону мир решает. Слыша свисток к началу игры, она концентрирует внимание на площадке. И пусть все еще сложно, но по губам скользит улыбка – невесомая, легкая тень.