Между усмешкой и яростью

Квартал, в котором жила Юки, не был обителью могущества. Она знала здесь каждое здание и привыкла к ореолу смерти и праздника. Переулки истины. Той, что погрязла в крови и грязи с тех пор, как зашевелились преступные группировки. Как только опускалась ночь, дома щерились в пустоту своими темными окнами, а воздух становился душен и тяжел, от чего хотелось увеличить скорость, чтобы почувствовать хотя бы имитацию свежести. Улицы с разросшимися садами и деревьями, от которых исходил сильный цветочный аромат. На балконах и террасах свисали обереги и цветастые бусы, которые можно было найти в любом специализированном магазине. Район встречал узкими улицами и мрачными лицами, и это неудивительно, на незнакомцев и туристов местные косили недоверчивые и подозрительные взгляды, от которых путникам хотелось лишь одного — поскорее покинуть столь неприятное место и оказаться на главных улицах Намимори, здания на которых красиво отливались в лучах солнца. Оставшееся на тротуаре пятно уже засохшей крови бросается в глаза. — Я их нашел, — светится Изао, выныривая из темноты парка, где собралась вся их компания спустя несколько часов после обнаружения «подарка», который преподнес Хибари. — Где именно? — на ее словах Макото шагнул ближе, явно сгорая от нетерпения броситься по горячим следам. — В десяти минутах от нас на юго-западе. Банды в Намимори были далеко не самой главной проблемой. Безусловно, у каждой было свое влияние и опасность по всей – ими самими очерченной – территории сыграла не раз злую шутку с первоначальной неосведомленностью большинства мафиози, крутившихся в городе, однако со временем начинающих определять их уровень и опыт. А опыт у них был у всех. И достаточный, чтобы принести ощутимый урон и при этом выстоять в схватках. Взглядами и моральными качествами большинство членов группировок были обделены. Они частенько докучали блуждающим по их территории. И «докучали» — слабо сказано, потому что несчастные, оказавшиеся не в том месте и не в то время, больше желания и стремления прогуливаться в тех районах не имели. Юки не раз сталкивалась с ними. В последний раз она, кажется, протерла лица потенциальных обидчиков об асфальт и думала, что дело с концом. Они — не мировые «звезды». И знают о них лишь те, кто давно и прочно увяз в теневой жизни. Той самой, где черные костюмы и белые рубашки уступают место дырявым футболкам, пирсингу, потертым курткам, куче тату, рваным джинсам. В этих кругах плевать хотели на фондовую биржу, споры в политике, как и на то, кто и как выглядит. Добрались они до заброшенного дома очень быстро. Все вокруг будто замерло в ожидании того, чем все обернется. Улицы были непривычно тихими. Или, может быть, Юки так отвыкла от жизни в другой части города, что совершенно забыла о том, каким безлюдным он бывает по выходным? — Знаете, это очень невежливо убегать после того, как вы разбили нам окно и подкинули какую-то гадость. А я, между прочим, специально протер его до кристального блеска, чтобы Юки-чан любовалась видом на город, — распинался Такахаси. — Хотел пригласить вас на дивный обед, а вы к нам с поднятыми руками не выходите. Дверь не поддавалась, пока не защелкали механизмы замков, будто кто-то медленно поворачивал ключ. Тогда Макото просто прошел вперед и открыл двустворчатую дверь ударом ноги. Ящики и шкафы пред ними упали с таким оглушительным грохотом, будто на город обрушилось мощное девятибалльное землетрясение. — Уходим! Уходим! — торопил кто-то с визгливым криком, пока несколько человек ринулись через другой выход. Будто ошпаренные кипятком в спину, они высыпали на улицу и стали озираться по сторонам. Наконец, выбрав направление, поспешным шагом, переходящим почти на бег, они свернули дальше по улице вправо. — Хватит нас преследовать! Отвяжитесь! — зачем в таком случае кричать, знали только высшие силы. Еще ни один преследователь на этот призыв не остановился, чтобы развернуться и пойти обратно, как ни в чем не бывало. Узкие переулки заводили в тупики, если не знать, куда сунешься. Бежать некуда. Один из них понял это, развернулся и достал пистолет, демонстрируя Юки и ее Хранителям безысходность их положения. — Достаточно. Еще шаг — и мы вас в решето превратим. Огнестрельное ранение — это больно, детишки. — Да неужели? Как думаешь, если я суну тебе в бок лезвие, то проколю легкое? — на ее вопрос парни нервно переглядываются, и до слуха долетает едва различимое «Савада-сан». Они смотрели на нее так, будто это она целилась в них и была готова в ту же секунду выстрелить, вовсе не пожалев. На ее угрозу зачинщик всего этого безобразия каменеет и сжимает губы в тонкую полоску. Несколько ламп замигали, заполнили пространство низким гулом, похожим на жужжание, а потом лопнули, погружая пространство в полумрак. Те, кто были заодно с главарем, странным образом вдруг падают без сознания. — Они утомляют, — звучит встревоженный тон Костанзо с нотками безысходности. Отчаянный, горький страх затуманивал разум, чем и пользуется Савада. Не мешкает, не дает что-либо предпринять, когда в несколько широких шагов без остановки приблизилась к противнику. Одним ударом выбила из его руки ствол. И сразу же одним сильным движением впечатывает кулак в маячившую перед глазами помеху. От удара он громко застонал и отшатнулся, после чего полетел вниз. — Юки-чан, ты ему глаз подбила, — вынес вердикт Такахаси, с интересом исследователя выглянув из-за ее плеча. — Я хотела ударить чуть ниже и разбить нос, но он дернулся, — с этими словами Юки наступила на ногу парню, что пытался нашарить отлетевший пистолет, и тот завизжал словно свинья, на что Костанзо скривился в отвращении. — Вчера ты тоже пытался нечто подобное провернуть, когда тебя засекли. Спорим, что тебе и сумму круглую перевели за попытку насолить Юки-чан. Так за что тебе заплатили? — За услугу, — послышалось жалобное всхлипывание. — Меня попросили нарыть информацию на одну девчонку, которая остановилась на бывшей базе Момокекаи, но не знал, что это были вы, Савада-сан. Я больше я ничего не сделал, клянусь. Аж челюсти сводит. Захотелось вырвать ему язык и запихать прямо в глотку, чтобы подавился. — Когда тебя об этом попросили? — Два дня назад, я не знаю зачем. Мне нужно было только отслеживать, когда вы покидаете здание и возвращаетесь. — И тебя не смутило, что за это платят целое состояние? — глядя прямо в глаза, Ивасаки потрогал острое лезвие. — Я больше ничего не знаю, клянусь..., — снова этот визг, начинающий действовать на нервы. Спустя минуту молчания Савады он снова заговорил: — Один из наших парней сказал, что видел в местном клубе несколько мужиков в стремных черных костюмах. По описанию это были явно те, с кем я говорил тогда. Они выпивали и собирались сегодня на какое-то шоу. Я могу показать, где это. — Я и сама найду. Не беспокойся, — Юки вновь ударила, отправляя в бессознательное состояние. — Мы так всю скрытность похерим. — Тебя это так расстраивает, Костанзо-кун? К тому же, разве ты не рад, что это помогло прекратить надоедливую слежку? Ты ведь не хочешь испортить настроение Юки-чан? — Ты уж его портишь, — уже не сдержала тяжелый вздох Савада. Во всем Намимори сейчас простиралась глубокая ночь, и если район, в котором они проводили «зачистку» утопал в гнетущей тишине, то с территории школы то и дело доносились чьи-то выкрики и мелькали вспышки разноцветных огней. Тсунаеши весь подбирается, когда ее замечает. Пламя его посмертной воли бьет по врагам тяжело. Но, даже не смотря на это, Занзас одним взглядом еще больше подначивает того, кто смеет против него выступать. Пальцы Юки скользят в карманы ветровки. Пальцы, хранящие шрамы, порезы после встречи с миром, неприязненным, таким чуждым и нетерпимым к таким, как она. Как непривычно было встретить кого-то еще более дефектного, кого-то с борьбой ожесточенной внутри себя. Она такого вслух никогда не скажет, более того, думать себе такого не позволит, ей даже в голову не придет жалеть себя и тем более жалеть его. Леви-А-Тан бдительность не теряет, темные глаза — как карандаши остро наточенные. Хранитель Грозы держит осанку офицерскую, являя собой преданность и верность тому, от кого ни на шаг не отходит, а врагов столько, что хоть отбирай. — Откажись от своих притязаний на трон, Занзас. Исход битвы предрешен, и всем известно, кто станет следующим боссом, — слова Реборна смахивают на то, как если бы он перелезал через ограждение с красной вывеской «осторожно» в знак протеста. — Ты не можешь идти вопреки всем обычаям Вонголы. Победитель в этой битве — Савада Тсунаеши. — Черта с два я стану подчиняться мусорному Саваде, — слова как клещи впиваются с остервенелой злобой в Тсунаеши, который запихивал в свою глотку комок паники, нервно потирая затылок. Выпад босса Варии выглядел так, словно он предпочел бы самолично приложить того об землю и из мозгов вытряхнуть проклятые опилки. — Юки-тян! — Громко. Возглас отца отдается в висках, словно ей собрались устроить трепанацию черепа своими острыми клювами тысячи пересмешниц. Его выражение лица так и светится дружелюбием. Насыщенный оранжевый цвет в одежде разъедает глаза, и девушка непроизвольно морщится, что, впрочем, остается незамеченным. — Ты ведь понимаешь, что люди в черных костюмах всего лишь присматривали за тобой, чтобы ничего плохого не случилось? А ты каким-то образом умудрилась остаться с новыми друзьями без присмотра. Почему ты гуляешь так поздно? Твой брат не выкинул бы подобного, — шутка про то, что «Тсунаеши выкинул бы глупость посущественнее» осталась при Юки, нарисовав на её губах подобие ухмылки. — Я сказал что-то смешное? — Мне нельзя встречаться с мужчинами? — опуская всё лишнее, поинтересовалась она. — Которых с удовольствием «повяжет» группа захвата и которых ты позже будешь провожать до отделения полиции — нет! — наотрез выпалил Иемицу. — Это преступники! — повышает голос Тсунаеши, присоединяясь к отцу. — Я против того, чтобы наш дом превращался в укрытие для опасных людей! — Кто бы говорил. — Юки-чан, ты только что сравнила почти-следующего главу Вонголы с уголовником? Посмотри только, маленький лохматик официально оскорблен. — Пусть расскажет об этом Девятому, чтобы он оскорбился тоже. Со стороны Варии кто-то начал смеяться. И смех этот звучал так, будто он лишился рассудка. — Ты ничего не понимаешь, — голос у Тсунаеши взлетает вверх. — Дедушка Ноно добрый и дает советы, которые мне очень помогают. В его глазах Савада Ноно был окутан в вуаль, загадочную и прекрасную, напоминающую цветную сладкую вату, который наказывает плохих парней. Тех самых из списка, что взялся из воздуха. Например, первых лиц терроризма. Только ему не придется за это отвечать. За смерть человека, попавшего список, не придется оправдываться. Савада знает — мафию не изгнать, просто прочитав экзорцизм, а наркотиками торговать — все равно, что торговать жареной курицей. Костанзо Фумагалли со своими знаниями в области химии мог бы сделать самый лучший метамфетамин для всех желающих. «Высший свет, богема не будет употреблять ничего, кроме бейса. — Фумагалли захлопывает блокноты с заметками перед любопытным Изао, что задавал ему сотни вопросов про ту или иную смесь на его столе. — Метамфетамин — наркотик для бедных». Миллиарды денежных купюр и сотни тысяч рабочих мест зависят от проблемы наркотиков в каждом городе, поэтому она никогда не исчезнет. Картели занимаются кокаином, они бы даже слушать про что-то другое не стали. Берет сомнение, что они вообще знают, что такое химия, если, это не про то, когда снимают шлюх. Самое смешное — это если бы кто-то все же решился толкать свои продукты через них. Может, они выскочку и не убьют, но вот оставить в качестве клоуна — запросто. Никто не займется дилерами и распространителями, когда смэк и бейс текут рекой, принося баснословные деньги. В мозгу раз за разом щелкает, но не сигнализацией, а холодной констатацией сухого отчета, уложенного в ровные ряды строчек. Что бы ты сказал, Тсунаеши, если бы узнал, что твой дедуля ведет теневой бизнес и закрывает глаза на то, что лаборатории по производству наркотиков находятся где-то в запутанных лабиринтах на базах Вонголы? — Веришь в слухи, что распускают твои лизоблюды? — Не надо мне твоих загадок и злых вопросов, — вылетело изо рта Тсунаеши колючками, но слепыми и глухими к происходящему. — Ты без этого не можешь, да? Сказать только половину, а про остальное умолчать. Или ничего другого нет? Может, как сказал Реборн ты и правда странная? — Определись в чем проблема: в том, что я странная, или в том, что у руля не ты, как бы ни старался себя продвинуть? — Да как ты можешь так говорить? — Маленький лохматик, — Изао изображает слащавое понимание, по-птичьи склоняет набок голову. — Неужели ты думаешь, что после бессмысленных кричалок, мы станем слушать кого-то вроде тебя? Еще не возникло желания смириться? — Станете, — от Гокудеры это звучит не как угроза, а как условие, факт. Словно Хаято не мог предположить другой исход. Хаято, который всегда и везде лезет в драку бездумно без плана отхода. Звучит почти смешно. — Можешь попробовать подкрепить свои слова чем-то посущественнее, только потом не делай тупое лицо, когда тебе обглодают руку по кисть, — от ее слов Гокудера сглатывает кислую злобу, а Такахаси не дает и слова сказать, раздражая его своей фигурой. — Послушай сказку. — Довольно, — прошипел подрывник. — Жил-был маленький паж, и обвинили его в убийстве короля, — начал издали, постепенно набирая должный тембр. — Не переигрывай, — вклинился Макото, исподлобья бросив хмурый взгляд в сторону напирающего. — Всё было против него, и только один человек мог ему помочь, — закончил, хмыкнув на последнем слове так, словно школьник перед ним был чем-то сродни домового, незапланированно вылезшего из ночного горшка. — А, знаю, кто-то из его друзей? — с надёждой в голосе подметил Ямамото Такеши. Столь наивно, что многие поверили в его детскую простоту. — Нет. Он сам. К сожалению, он не прислушался к советам, что витали в его черепушке. И его пристрелили. Слова подобны пушечному выстрелу, ядро от которого вполне может разнести на куски. Кровь отливает от лица Тсунаеши, выбеляя кожу, и стремится, кажется, вытечь через мелкие порезы, полученные в битве. Кляксами расширяющихся зрачков проступает его страх. Он замирает, будто бы если будет тихим, то его и вовсе не заметят. Только вот такое не срабатывает, и в реальность возвращает перекошенное лицо Гокудеры. — Закрой свой поганый рот. Изао присвистывает, не оценив выпад: — А то что? — Гокудера-кун! — неуместно громко зашептал Тсунаеши и кинулся за другом, схватив за локоть, попутно поглядывая на Юки и развеселившуюся Варию так, словно вот-вот откроются двери преисподней. — Не делай этого, мы не можем убивать! Мы не можем убивать. «Мы не можем убивать» — каждая буква приобретала другую реальность, прозрачно-матовую, где в понимании Савады Тсунаеши не было места боли, уродливой жалости, бесконечному чувству вины и пожеланиям отправиться на тот свет как можно скорее. Он был полон решимости доказать всем, что сможет удержать в узде нынешнего босса Варии. Тот в ответ только скалился и всерьез пацана не воспринимал: Тсунаеши напоминал любопытного щенка, который оказался на собачьей площадке впервые и стремился все облазить, выполнить старательно все команды и заслужить потом от Реборна поощрительную косточку. Каждый причастный к Вонголе становился проблемой. Большой или маленькой — не так уж важно. — Вы уже поговорили? — отец закончил разговор с Реборном, к которому улизнул сразу же, как только Тсунаеши стал говорить про Девятого. Как обычно. — Юки станет секретарем Тсунаеши. Правда, здорово? Вы всегда были так неразлучны, так что никто не станет против того, чтобы в дальнейшем так и оставалось. Я могу положиться на свою дочь, — расплылся в улыбке Иемицу. Власть, богатство — одна сторона медали. Слова отца — чудесно написанная им же картина ее «идеальной жизни», клейкая, запутанная проблема, словно паутина, которая казалась в зародыше мелкой и незначительной. Если бы у неудачи был звук, то он явно был бы похож на метроном. Ровный отсчет каждого провала, фиаско. Утомляет. Смириться? С чем? С бессилием? Со слабостью? Ей с детства твердили, что драться — это плохо. Битвы, драки — удел мужчин, а она девушка, которая должна хранить очаг, оберегать дом и в будущем воспитывать уже своих детей. Мать говорила, что она встретит хорошего и добропорядочного мальчика, на что та только молчала, не слушая восторженный лепет. Быть дочерью мафиози — это вместо цветных карандашей и ленточек в четыре года наткнуться на спрятанные ножи-бабочки. В двенадцать она сцепилась с мальчишками — «хорошими и добропорядочными» в драке. Чтобы оказаться дома с израненным лицом и огромным синяком на боку, но с победой. Она им не нравилась: ни слащаво добрым, которые топились от ее искренних эмоций, ни мудакам, воочию убедившихся, что она не побрезгует замарать руки. Быть дочерью мафиози — это не говорить, что игра в баскетбол — не просто хобби, а изучение рукопашного боя не ограничивается самозащитой. Ей не было дела до чужого внимания. Не стремясь к нему, впрочем, она не оставалась без него, и, кажется, это только усиливало чужое недовольство, ведь где она — там неприятности и нечистоты. Репутация впереди нее пляшет, липнет отпечатками к каждому шагу и растекается грязными подробностями. Быть дочерью мафиози — это все время подвоха ждать, даже если это тихий семейный ужин. На кухне будет фейерверк из оружия, стоит только матери куда-нибудь выйти. Стол сломается, разобьется посуда, вывалив на пол всю приготовленную еду. Иемицу говорил размеренно и спокойно, как с ребенком, что будет угодные песенки петь. Только попроси. Уговори. Заставь. Юки хрипит песенки угодные и прячет беретту под рукавом, криво ухмыляется всем льдом под ребрами наращенным. Он радостно светится и смотрит на Юки, чьи переломы сталью срастаются, обрастая многовековой мерзлотой, а глаза темнеют на искривленном неестественной эмоцией лице. Вонгола. Словно вирус, опухоль, которая поражает сначала скрытно и невидимо, а открывает себя тогда, когда уже ничего не решить консервативными методами лечения. Расслабленность и сдержанность заменяется закипающей агрессией. Она начинает отравлять кровь, пробирается под кожу, въедается так крепко, что ничем не вытянешь обратно. Толпа людей не приносит никакого облегчения. Казалось, с каждым словом Иемицу злость только разрасталась сильнее. У Юки вместо крови сейчас ярость струится. За расслабленной позой невидимая, за криво- приподнятым уголком рта, за ветровкой, наполовину расстегнутой. Занзас Скайрини на школьном поле — воплощение ненависти. И дозиметр зашкаливает, когда просыпается собственная ненависть Савады Юки. Все опасное и темное, что лучше бы спрятать и заживо похоронить. Она знает, что разум по швам трещать будет, пытаясь судорожно собрать части в нужном направлении, если пойдет этим путем. Савада привыкла ломать и сжигать все дотла. Зло не любят. Зло искоренять принято или держать в заточении. Насколько выбор очевиден? Ужас животный, которым от Тсунаеши несет, за километр прочувствовать можно, и едва ли не облизнуться хочется, но она лишь смотрит в ответ. Почти искренне. Почти сочувственно. Отец продолжает на нее с надеждой взирать, считающий, что девушка обязательно мягче. Девушка обязательно слабее. — Юки-тян, — подобное обращение для нее как стекло: ломкое, режущее, шипучее, которое не вырывается, а душит, скатывается отвратительной кровавой щекоткой. Не называй меня так. — Дело дрянь, — глухо высказывается Ивасаки. И будто в ответ на его слова щелкает предохранитель.