Между усмешкой и яростью

В ее кабинете почти нет света. По столу скользит лишь небольшая световая дорожка приглушенной лампы, давая различать написанное на экране ноутбука. Тьма всегда казалась привлекательнее. Свет же очерчивал грани, обнажал всю бестактную посредственность человеческой натуры. Слишком просто, слишком чисто. Тьма же все скрывала, заставляла гадать, раскрывать, действовать. Иногда Юки могла и вовсе выключить свет, заставляя свой разум ярче пылать. Обычная прихоть человека, который во тьме мог найти решения лучше, чем при включенной лампе или при свете. После произошедшего прошло несколько дней, но на информационных порталах города ничего не писали про взрывы и разрушения, которые доносились со школьного поля. Писали о прошедшем волейбольном матче, об открытии нового парка, на одной странице врезали рецепт пирога. Люди не переставали жаловаться на рост цен, выказывали свое пренебрежение вышедшим сериалам, идущим по телевиденью. Когда она появляется в школе, Реборн смотрит на нее еще пристальнее, вещает о том, что подчиненные Вонголы задержатся в городе еще на какое-то время, чтобы удостовериться в полной безопасности наследника. Все внутри девушки готово ощетиниться, но она прекрасно знала, что последует за ее действиями, и все равно рискнула. И, наверное, рискнула бы снова, заведомо, зная расклад. Она была готова выбивать себе уважение угрозами, кулаками. Выбивать себе право жить так, как хочет сама. Не жаловаться, а буквально зубами выгрызать. Начались вполне обоснованные волнения в криминальной среде. Если идешь по теневой стороне жизни, то непременно будешь иметь дело с убийцами, насильниками, киллерами, политическими преступниками, людьми, что просто в какой-то обычный день выходят на улицу и палят в свое удовольствие, набитые патронами. В городе то и дело можно было заметить представителей теневого мира. Одного из них она видела мельком еще на острове, но слышала от других, что тот наделал шума, а грохота было больше, чем мог бы создать обычный человек. Тсунаеши на появление нового лица, что действовал всем на нервы, сжевывает сконфуженную полуулыбку. Он аркобалено Облака уберечь не может – от взглядов глумливых, от презрительного унижения, от позорного клейма «дефектный», которое Реборн навязал, а остальные подхватили, смеясь. – Я наложу на тебя проклятие! – аркобалено зависает в воздухе напротив окна, пытаясь ее внимание привлечь, а Юки же с интересом гадает, в какой момент тот сорвется вниз. Скалл будто шторм яркий, запертый в бутылке, непутевый, на его выходки давно сквозь пальцы смотрят. Пусть тешится, только бы под ноги не лез. – Самое-самое сильное! Ивасаки с каменным лицом опускает жалюзи, и шум скользящих вниз горизонтальных пластин сливается с новыми радостными выкриками. База, где она временно обосновалась с Хранителями, хоть немного, но походила на достойное укрытие от посторонних глаз. Раньше бы ей и в голову не пришло лезть в такое место. Но после встречи с назойливыми прилипалами в черных костюмах, которых по указке отправляли на патруль, приоритеты резко меняются. Не говоря уже о том, что здание несколько раз пытались подорвать, но им никак не удавалось поймать того, кто решил так «весело» провести свой досуг. Через пару дней им повезло. Блеклое солнце уже давным-давно зашло за горизонт, оставив звезды и сумрак. Ночной холод прокатывался по коже, становясь частым гостем в городе Намимори, что стал непривычным явлением для тех, кто давно проживал здесь, и не жаловал суровый климат. Раньше в отдаленном квартале города стоял красно- белого фасада паб, который было трудно не заметить. Он словно издевался над другими невзрачно-светлыми домами своей ядреной расцветкой. Днем – это было обычное заведение, куда часто захаживали туристы и завсегдатаи, а ночью – место, где звучала малоизвестная музыка, и выступали местные исполнители. Но позже здание превратилось в призрак прежнего себя – с облупившейся выцветшей краской, разбитыми окнами, полуразрушенной крышей. Дома же рядом облепили лентой, а на заборе одного из них висел старый ржавый щит. На нем с трудом еще можно было прочитать, что данный район попал под реновацию. Но на восстановление всего не хватило денег, сил, желания, поэтому который год он оставался забытым и ненужным. Сейчас посреди ночи старый паб полыхал. Яркие всполохи огня обнажили обугленные части тел, разбросанные по сторонам ноги и руки, погруженные в ужас стеклянные глаза оторванных голов. Можно представить, как огонь изнывал и пылал, испепеляя все, что попадало в радиус его поражения, тем самым очистив пространство от нападающих. Юки вытаскивает из какой-то тошнотворно-пахнущей кучи единственного выжившего, узнавая в том того, кто околачивался возле их базы довольно продолжительное время. Пепел сыплется на землю, Юки подпрыгивает, пропуская биту под собой, в то время как Изао делает шаг назад, уходя с линии атаки. Савада видит, как их противнику больно двигать левой рукой, больно двигаться. Его обволакивает запах крови, вонь. Вонь зверя, который не хочет оказаться в грязной клетке. Тусклый свет не раздражал. Не пугал. На стул, материализовавшийся по указке Изао, парня вталкивают так, что он практически заваливается вместе с ним назад, но в последний момент ножки со скрипом приходят в равновесие. – У нас в рядах затесался гном, босс. – Я тебе мозги вышибу, паскуда, – он замахивается, но с опозданием замечает, что руки словно стянули невидимой проволокой или веревкой позади спинки стула. – Мы теперь детей в плен берем? А что, мне нравится. – Изао с интересом пару раз обошел пленника вокруг. – Ты собрался здесь обсуждать этого мальца? – сухо осведомился Ивасаки. – Который, между прочим, чуть весь квартал не разбомбил. – Говноед, - едко бросают мечнику. – Я не ребенок, сукин ты сын. – И? Отдадим его копам и дело с концом. Тем более, они его точно искать будут, – роняет Костанзо, на что получает сдавленный смех. – Копам за то, что я делаю мир ярче? – Почему ты делал это? Кто-то заказывал или же была еще причина этого? Шантаж, быть может? – Какие интересные догадки, и до ужаса примитивные. Почему встречаясь с поджигателем, ты обязательно полагаешь, что человек сделал это против своей воли? – за черной маской не видно, но он определенно улыбается, что выглядело бы как в непогоду пробившийся луч солнца – совершенно не вовремя. – Тогда каков твой мотив? – Ты пытаешься понять наделен ли мой разум психическими отклонениями. Ищешь лазейку, которая дала бы вполне разумное объяснение моим поступкам. Знаешь, почему так происходит? Почему однажды один человек решает окрасить мир в яркие цвета по собственной воле? Ответ, мудила, тебя определенно шокирует. – Подожди, возьму диктофон, – меланхолично сказал Костанзо. – Из всей вашей недалекой компашки никто и кровь не видел. Давайте, ведите меня к копам, заодно и их подорву. Он обводит взглядом присутствующих. Пять секунд. Десять. И не может понять – где реакция? То, ради чего они притащили сюда его. На губах Изао играет ехидная улыбка, и от этого на лице пленника еще больше непонимания. – Дружок такой маленький, а злой. Незнакомец старается вывернуться и ударить, но получается вызвать ответное противодействие – его швыряют вперед, чуть не пропахав носом землю. – Я в сотый раз повторяю, – вздохнул он. – Не стоит называть меня другом, потому что я тебе не друг. – Ты же не думал нам лгать, не так ли? – Ты права! – парень воскликнул, непонятно чему восхищаясь. Все его лицо просветлело и ожило. – Ты права, я не собирался врать. Мы враги, верно? Ведь друзья друг друга не держат в плену. И не угрожают их жизни. Он начинает раскачиваться подобно маятнику с одной стороны в другую, ни на мгновение не спуская взгляд с Юки. Туда-сюда, туда-сюда. Затем совсем ненадолго замирает, чуть подавшись вперед, и вновь продолжает. Рубашка на боку окрасилась в алый, но он не вскрикнул – затянул внутрь вырывающийся звук, шипяще вдохнув, и снова посмотрел на Саваду. – Тебе нужны бинты. – Вы ведь развяжете и поможете мне? Друзья так делают. Однако к чему мне беспокоиться о какой-то маленькой царапине, если, – звучит почти язвительно, – если в итоге она окажется не единственной в том месте, куда вы меня собираетесь запихнуть? Макото холодно на него взглянул, ни тени улыбки на лице. Юки же выжидающе смотрит, когда кровь капает на пол раз…два. Казалось, сам подрывник чуть ли не мысленно орет им в лицо: «Давайте, не упускайте шанс. Вы совсем идиоты что ли?». Он растирает запястья, а потом резко набросился на Костанзо. Тот посмотрел так удивленно, будто нападения не ожидал, а потом слышится треск – нападавший рухнул от разряда молнии. Савада почему-то была уверена, что итальянец специально к себе близко подпустил, чтобы затем шарахнуть сильнее. Специально, но зачем? – Рубашку сам снимешь, – сказал Фумагалли. – Не ты ли говорил, что мы не должны друг другу лгать? Друзья так… – Я тебе не друг. Полегче! Полегче! – шипит парень. Маска слетает с лица, и он сплевывает кровь в сторону, когда Макото одним движением поднимает его на ноги. – Какого черта ты крутишься рядом с боссом? – Эй-эй, остынь, – он качнулся вперед так, что отсвет фонаря, покачивающегося от ветра, выхватил из темноты лицо без черной маски. Шрамы, обезображивающие почти всю нижнюю половину лица, натянулись, перекосив его еще больше. – Да мне просто стало скучно. – Юки-чан, по-твоему, это лицо похоже на лицо человека, который станет кого-то преследовать просто так, потому что ему стало скучно? Девушка наклонилась. Прищурилась задумчиво, внимательно изучая. – Вряд ли. Больше похоже на лицо человека, которого переехал груженый фургон. Несколько раз. Туда и обратно. Что с лицом? Ей пожали плечами: – Фургон переехал. Несколько раз. – Такое ощущение, что ты вдобавок к этому еще и сам себе разбил голову о камень. Смотреть тошно, – проговорил Костанзо. – Раздражаешь. Теперь понятно, почему родителям ты не нужен. Ни талант, ни ум тебя не спасут, когда за тобой придут. И чем ты лучше меня? Фумагалли дернулся, будто ему залепили пощечину. Лицо становится вдруг бездушно-безразличным. – В выборе гардероба. Такая мысль не закрадывалась в твою черепную коробку, коротышка? – на последнем слове подрывника перекосило. – А вот где ты сегодняшний свой наряд откопал? Своровал у бедной проститутки из дешевого борделя? – За базаром следи, не то подорву к чертовой матери. – Ой-ой, зря ты это сказал, – Изао картинно вздохнул и состроил обиженную гримасу. – А мы ведь тебя практически с того света вытащили, выходили, на ноги поставили. – Я вас об этом не просил, – злобно на подначку отозвался. Девушка фыркнула: – Не просил. Ты просто валялся посреди дороги, накидав вокруг себя еще десяток трупов, а мы не могли дальше пройти. И когда один из них вдруг пошевелился… – Ты ведь понимаешь, что врешь, да? Там всего четверо было. – Без разницы, – Юки отмахнулась. – Все равно некоторых из них ты подорвал так, что из тех кусков при желании можно было бы собрать пару лишних человек. Карликов, например. – Вот же дрянь. Звуки шагов гулко отдавались по асфальтированной дороге. Язык не поворачивался назвать появившихся людей в черных костюмах простыми охранниками. Впереди нескольких мужчин вышагивал, по всей вероятности, главный. Он смотрел сквозь толстые стекла очков, был лысоват, а глаза – две прищурившиеся щелочки и вовсе вынудили нового знакомого Юки скривить лицо. В голове шелестят страницы. Проносится ряд фотографий. Строчки, складывающиеся в отчеты, написанные рукой Костанзо, которые Юки читает при приглушенном свете, когда сам итальянец оккупировал диван – рядом с ней ему не так часто снились кошмары. Малочисленный мафиозный клан, приближенный к Вонголе. Их глава в прошлом – неотесанный журналист, который гонялся за новостями о взятках, гнилых чиновниках. Даже пытался нарыть что-то на мафиозный клан Вонгола, но, в конце концов, перешел на их сторону. Для гражданских он - глава пресс-службы и говорил от имени компании, размывая ответственность, вещая то, что диктовал ему Девятый. Его лицо, казалось, старалось примерить на себя маску добродетели, но тело об обратном говорит. Сейчас в быстрых и немного дерганных движениях улавливался намек на разговор, который мало походил бы на приятный. На первый взгляд он излучал благосклонность со своей вежливой улыбкой. Но, присмотревшись внимательно, считывалось его недовольство. Один из его подручных приблизился к ним на несколько шагов, воровато огляделся по сторонам и, вытянув вперед длинную тощую шею, отрывисто скомандовал, обращаясь: – Слышь, девка! Передай его сюда, быстро! В темноте сверкнул зажатый в кулаке короткий кривой нож. – Я не понял, – ответили вместо девушки, – а я что, внезапно стал невидимкой? – Мы сюда не договариваться пришли, – мягко начал мужчина в очках. – Надеемся, что твой перелет из штатов до Намимори не доставил тебе слишком много неудобств, – ноты наигранного беспокойства. – Не думаю, что одно-единственное заявление для прессы послужило поводом для череды взрывов, устроенных тобой несколько месяцев назад, Томас Ламберте. Напомнить тебе, что ты еще сделал? Юки имя впервые слышит. Зато помнит, как по телевизору в магазине крутили репортаж про взрывы в городах, но преступника так и не поймали. Более того, даже фото не было, одни догадки и домыслы. Люди рядом с горящими зданиями с гневом и пеной у рта кричали, что такому отбросу лишь одна дорога – смертная казнь. Она была по сей день. Сейчас убивали безболезненно и быстро с помощью смертельной инъекции, а электрический стул отошел далеко на второй план. Человека раскладывали на кушетке, фиксируя ноги и руки, давали произнести последнее слово, за стеклом выставляли зрителей, которые сидели на железных стульях. Слова приговоренного слышат все. Какую-то глупость, дрожащим от ужаса голосом, пожелания всем присутствующим в помещении вскоре отправиться вслед за ним, а может слова о раскаянии и прощении. Кто-то предложил давать транквилизатор осужденным перед казнью, чтобы приглушить панику и чувство страха, и желание что-то вытворить в последний момент, но слишком уж это был просто. – А что я сделал? Всего лишь засунул взрывчатку твоим приятелям в рот, – Томас пересохшие губы облизывает, – а они ею подавились. – Верно, – кивнул он, будто бы в порядке вещей, будто бы говорили о чем-то обыденном. – Ты убил их. Совершенно не таясь, в людном месте, даже камеры расплавил. Насколько же ты на самом деле боишься? Парень брови приподнимает в насмешливом неверии. – Те, кто имел честь сгореть в твоих пожарах, умер в мучениях. Полиция бы послала к черту человеколюбие, если бы ты попал им в руки, а для такого случая даже электрический стул не грех вернуть. Сомневаюсь, что найдется хоть один клан, который не обещал бы нам поддержку в твоей поимке. И вот ты здесь, какая ирония, – на лице проступает озлобленность и жажда вытащить каждую жилу из подрывника. – Ты, правда, считаешь, что тебе простят подобное? Мы тщательно провели расследов… – Долго еще будет продолжаться этот треп? – Юки прерывает мужчину и лицо того пошло красными пятнами. – Вы себя вообще видели? Я бы вам не доверила даже расследование пропажи бумажных полотенец в мужском туалете. Главарь кинул на подчиненного короткий злой взгляд. Тот смачно сплюнул себе под ноги, выступил вперед и потянул из-за спины заряженный пистолет. Ивасаки чуть наклонился вперед, в правой руке его блеснула катана, а в следующий миг так и не успевший вскинуть свое оружие надсадно захрипел, выронил пистолет и схватился за лицо, по которому пришелся удар. Еще один вонзился ему уже в руку, почти у самого локтя, а третий – в живот. Брякнувший на землю пистолет выстрелил, и пуля ушла куда-то в бок, в стену соседнего дома. Другой раззявил рот, растерянно взирая на медленно оседающего на колени, а затем и опрокидывающегося навзничь, приятеля. – Вы что себе позволяете? – прохрипел он, сжав челюсть, но Макото его будто не слышал. Молча приблизился и, хватая левой рукой мужчину за одежду, тут же нанес несколько ударов под дых правой, заставляя противника согнуться и хрипеть в попытках захватить побольше воздуха. Кровь начала струиться сильнее, пачкая не только лицо и костюм избитого, но и пол. Несколько капель достались и рукам Ивасаки. Томас же разворачивается, сжал кулак и ударил крадущегося к нему неприятеля дважды в нос. Тот осел, теряя ясность, но подрывник не дал ему передохнуть, битвой надавливая на шею. Лицо мужчины побагровело, но он прижал металл сильнее, еще сильнее. Смотрел, как его глаза закатились, пальцы ослабли (он выронил оружие), и улыбался. И наверняка убил бы, если бы не… Бита покатилась по земле, и хватка на шее мужчины ослабла, что закашлялся и жадно задышал. – Какого хрена ты вмешиваешься? – Ламберте резко поднялся. Желая закончить начатое, он двинулся вперед, но на пути встал Ямамото, не давая пройти. – Да, маленький лохматик, – согласился Изао.– Не надоело совать нос в чужие дела? – Этому не бывать, – отрезал Тсунаеши, чьи друзья кружили вокруг пострадавших. – Я тебе не позволю. Вечный праведник. – Это не тебе решать! – глаза Томаса пылали. Он попытался вновь пройти, заставляя охваченное паникой тело Тсунаеши упереться в каменную стену звучным ударом, каждый позвонок на спине вгоняя вовнутрь, но Макото не позволил сократить дистанцию. – Эти люди друзья дедушки Ноно, – не отступал Савада. – Которые пытались меня убить. – Давно следовало это сделать, – глаза мужчины в очках наблюдали, как один не дает другому свести с ним счеты. И все началось снова. Лязг стали, удары, возгласы боли. Один такой вопль пришелся на удар катаны Макото в глаз противнику – тот заорал – Ивасаки провернул в глазнице клинок и резко выдернул, и грузное тело падает наземь. – Остановитесь! Стойте! Нужно оказать первую помощь! Юки, он же сейчас его убьет! – Тсунаеши трещит, с каждым словом от шока и паники повышая голос на октаву выше. Томас Ламберте широко улыбается. И эта улыбка для неподготовленных была страшнее, чем трупы, который он оставил за собой. Мертвецы казались ужасными только потому, что поддавались неприятному запаху и разложению, в артериях же Томаса течет смесь взрывоопасная. Его порезанные ладони с разбитыми костяшками почти опускаются Юки на плечи, чтобы ее одежду испачкать и испоганить. И скалится окровавленными губами, когда по рукам от Макото получил, со дна глаз коего стая псов бешеных ему лицо, а то и голову откусывает. Долго выдерживать такое зрелище самый младший из Хранителей Тсунаеши не смог. Страх, который, казалось, прорастает внутри Ламбо Бовино, сковывал его иссиня-черным ужасом. Он заревел, с рвением пытаясь что-то достать из своих кудрявых волос. И это не прошло мимо взгляда Гокудеры Хаято, который побледнел и кинулся к Бовино. Юки резко тянут за руку назад, и она утыкается в чужую грудь. Рубашка, пропахшая пеплом и железом – последнее, что врезается в память, когда все вокруг заволокло розовым дымом, а свет вокруг нее неожиданно померк.