Возможно, мы ошибаемся

Похороны Маркоса состоялись чуть меньше месяца назад. И сказать по правде, Лухан их помнит смутно. Она даже не сможет сказать, кто на них присутствовал, но все эти люди выражали ей соболезнования. Ей? Ей! Зачем они ей — эти соболезнования?! С ней всё в порядке, она жива и здорова, плохо спит, но в остальном всё хорошо, насколько это возможно. Последний месяц она почти жила у Мии с Мануэлем, правда, в основном дома была Мия. Мануэль почти сразу погрузился в работу. В те редкие разы, когда она приезжала домой, её охватывало странное чувство. Она не могла до конца понять, что её беспокоит, ей казалось — это чувство вины. Долго так продолжаться не могло, когда-то надо было вернуться в свою квартиру, к своей жизни. Но сначала нужно попрощаться с прошлым и разобрать вещи в квартире Маркоса. Они ехали молча — Лухан и Мануэль. Почему-то негласно было решено, что заняться его вещами стоит именно им. Юрист Маркоса передал им ключи в день оглашения завещания. Линарес была удивлена, узнав, что у него было завещание. Он никогда об этом не говорил, а ей не приходило в голову, что кто-то может размышлять об этом в таком возрасте. Но теперь она и сама начала задумываться на эту тему. Мануэль подъехал к дому Маркоса. Сколько раз она была тут? Много, очень много. Сердце начало бешено колотиться, и Лухан непроизвольно съёжилась. — Если ты не хочешь, — Ману вышел из машины, — я могу пойти один. Но чем быстрее мы это сделаем, тем лучше! — Я иду, — она вышла из машины не сразу — через пару секунд. В квартире ничего не изменилось: всё было так, как она запомнила. Казалось, хозяин просто вышел и вот-вот вернётся. От этого стало только хуже. Мануэль заметил, что лицо Лухан стало бледнее, и вышел на кухню за водой. Когда он вернулся, она склонилась над какой-то коробкой с фотографиями. — Может, не стоит начинать с фотографий? — Ману протянул ей стакан воды. Всё, что копилось в душе последние месяцы, наконец, вырвалось наружу — слёзы, боль, сожаление, чувство вины. Лухан с силой швырнула стакан о стену, он разлетелся на множество осколков, оставив мокрый след. Вода растеклась по полу. Мануэль продолжал смотреть на неё, не обращая никакого внимания на произошедшее. — Когда будет подходящее время? — довольно громко спросила она. — Никогда, — тихо ответил он. — Никогда! — она почти кричала. — А как тогда это пережить? — Я не знаю, — признался он. — Я не знаю! — Когда можно будет убрать фото со стола, чтобы не испытывать угрызений совести? Потому что смотреть на него нет сил. И сил его убрать тоже нет! — Я не знаю, Лухан, — тихо повторил он. — Когда можно будет стереть номер телефона? Зачем он там, если человека больше нет? Этот номер больше никогда не высветится на экране при звонке! Когда не будет казаться, что видишь знакомый силуэт в толпе людей?! Потому что это очень больно осознавать, что больше никогда, никогда не встретишь человека. — Лухан… — Что делать? Как избавиться от этой боли внутри?! — Никак, Лухан, никак, — Мануэль опустился на пол рядом с ней и обнял. — И я не буду врать, что знаю, как это сделать. Но я не позволю тебе делать то, что ты сейчас делаешь! Не позволю винить себя! — Но я чувствую себя виноватой, — она говорила с трудом, всхлипывая после каждого слова. — Всё могло быть по-другому. — Нет, — громко сказал он. — Всё было, так как должно было быть. Маркос бы всё равно взялся за эту работу, в независимости от ситуации. Он всё равно бы туда поехал. Послушай, ты видела его перед отъездом, и он выглядел счастливым. Он был счастливым, Лухан. Как и ты, что бы я ни говорил и что бы мы все ни думали, вы смогли оставить это в прошлом и начали двигаться дальше. — Но теперь его нет! — И это не наша вина. К вечеру они почти закончили разбирать основные вещи. Марисса обещала завтра закончить начатое — она сама предлагала помощь, и теперь было решено этим воспользоваться. Ману привёз Лухан домой, когда уже стемнело. Поинтересовался, стоит ли ему подняться с ней. Она отказалась, ответив, что он прав и что надо жить дальше. В квартире было пусто и холодно, но она ощущала себя дома. От нахождения в этом месте снова появилось чувство защищённости. Минут через двадцать раздался стук в дверь, очень тихий и прерывистый. Она точно знала, кто это. — Я думала, ты работаешь сегодня, — произнесла она, открывая дверь. — Должен был, — Блас неуверенно шагнул в квартиру. — Но не пошёл. — Хорошо, — Лухан прошла в гостиную. — Посидишь со мной? — Конечно, — он направился за ней, обратив внимание, что в квартире было темно: она не включила свет, и он не решился сделать это сам. — Я бы тебе предложила выпить, но у меня ничего нет, — она села на диван. — И съестного тоже нет. — Не надо ничего, — мужчина сел на противоположный конец дивана, он мог разглядеть лишь её силуэт. — Ты хочешь о чём-то поговорить? — она легла на диван и положила голову ему на колени. — Не знаю, — он провёл рукой по её волосам. — А ты? Лухан, ты пропала на два месяца, почти не отвечала на звонки. Я не знал, что с тобой происходит. Я понимаю твоё поведение и твою реакцию. И всё остальное. Но я не понимаю, что происходит с нами?! Мы находимся в невесомости, я нахожусь в невесомости. Лухан молчала не потому, что не знала, что сказать, а потому что чувство вины внутри ещё не отпускало до конца. Блас знал, что она не спит, но не требовал ответа. Он говорил правду: он понимал её реакцию на происходящее. Хотел бы знать, что происходит с ними и в каком направлении они движутся. Но требовать немедленного ответа было бы неправильно с его стороны. К тому же ответ мог быть отрицательным. Он мог составить конкуренцию Маркосу, будь тот жив, но что делать теперь? Он не знал.