I want to believe you...

С танцевального зала были слышны отголоски привычных песен, но находящихся в запертом помещении Чимина и Чонгука это ничуть не напрягало. Они смотрели друг другу в глаза, не в силах сопротивляться инстинктам. Отчасти, музыка добавляла интимность их какой бы то ни было близости. Давно забытое ощущение наполняло Пака до краёв. Чувства, эмоции, запах - всё сплеталось в единую кашу. Омега впервые за долгое время почувствовал свой запах, но лишь на пару минут, ибо запах Чонгука вскоре окутал всё, что находилось в комнате. В данный момент Чимин прекрасно понимал суть выражения "и хочется, и колется". Его тело, что так жаждило прикосновений, давало Паку буквально зелёный цвет на все дальнейшие действия, но разум твердил лишь одно - он боялся довериться альфе. "Вспомни, что делал с тобой отец, Чимин. Вспомни ту боль, которую ты испытывал. Ты этого хочешь?" - не унимался Чимин из прошлого. Возможно, Пак видел свое отражение в прошлом: тело в синяках, царапинах и гематомах, из уголка губ стекала капля крови, безжизненный взгляд и в целом он вёл бесцельное существование, чтобы жертва папы не была напрасной. Нет, Чимин не жил с "синдромом жертвы", он был жертвой обстоятельств, в которых был вынужден жить. "Чонгук не такой, он не сделает больно", - твердил Чимин из реального, нашего времени. Он, пусть и не так хорошо, знал альфу, но мог ему довериться. Ему сейчас не страшно. Он не боится. Он может довериться кому-то. Шаг за шагом ноги, тянущие от приятной боли, грациозно ступали по темному ламинату. Пак уже почувствовал, как внутри него, в области низа живота, разгоралось пламя, а по внутренней стороне бедра стекали быстрыми каплями естественная, приятно пахнущая смазка. Запах малины заполнял не только лёгкие, но и впитывался в кожу. Чимин видел из приоткрытых глаз-щелочек, как менялось состояние Чонгука: от банального удивления до нескончаемого восторга и восхищения омегой. Кардиган, в который был укутан Чимин, летит на пол, в качестве ненужной вещи. Кожу обжигает любое прикосновение, температура явно поднялась, но кого из них двоих это волнует? В какой-то момент они поменялись местами, потому что Чимин сам толкнул альфу во владения старого дивана. Он садится на крепкие, обтянутые грубой тканью джинсы, из-за чего Пак прерывисто выдыхает. Внутри него буквально взрываются тысячи фейерверков. Он понимает, что без альфы он уже не сможет жить, без альфы уже не может дышать, без альфы вся жизнь кажется никчёмной. Чонгуку кажется, что у него сегодня какой-то праздник, раз омега из его грёз сидит на его коленях, покрывает шею влажными поцелуями и тихо скулит на ушко от тянущей боли в нижней части его живота. Он не может поверить в истинность этого момента. Чон с особым желанием сжимает мягкие бока омеги, целует в приоткрытые губы и ближе прижимает к себе. Приятная нега расплывается в груди альфы, а все прошлые проблемы забыты, как и недавний звонок отца. Брюнет заглядывает в глаза своего, такого доступного, омеги, отвечая сразу же на свой будущий вопрос. Он готов. Он жаждет того же, что и Чонгук. У них одно желание на двоих - стать единым целым. Чон поступил бы глупо, оставаясь в кабинете друга, ведь к ним могли зайти в любой неподходящий момент. Хосок не врал, когда отдавал Чонгуку карту от вип-номера на 15, самом последнем, этаже многоэтажного дома. Кажется, эта квартира будет принадлежать только им двоим все дни течки. Так странно, что две души, что решили стать единой, сейчас попросту оставляют грязные вещи на своём пути, о которых утром будут сожалеть: белая майка Гука летит в горшок с цветком, топ Чимина предательски разорван, брюки полетели в окно, а шорты, о боги, они оставили их в лифте. Кого волнует то, что происходит сейчас, верно? Сущность грубого, жёсткого альфы пробирается постепенно наружу. Чон кидает омегу на мягкий матрац большой двуспальной кровати и, будто коршун, нависает сверху. Вид почти обнаженного омеги с растрепанными волосами на подушке и потекшим макияжем на лице - лучшее видение в жизни младшего. Он упивается Чимином, он хочет его до боли в паху, он желает его всеми фибрами души. Рука скользит от шеи до пупка, а Пак, изнеможденный своим же возбуждением, готов на стену лезть от лёгкого касания к чувствительный коже. Затвердевшие бусинки сосков так и привлекают внимание юркого языка Чона, из-за чего Чимин чуть ли не стыдливо изливается себе в нижнее белье. Жарко, холодно, мокро, до чёртиков приятно. Омега просто не может описать то, что он действительно чувствует, он задыхается. Задыхается из-за Чонгука. Чимин, будто мартовский кот, выгибается в спине, хрустя позвонками, лишь бы почувствовать жар своей кожи с другой. Но только от одного касания обоих пробивает электрическим током, отдаваясь сильнейшим приливом возбуждения в паху. Чимин нуждается в ласке, нуждается в касаниях, нуждается в альфе, хоть и не может всецело ему доверять. Обида, боль, унижение. Память молодого омеги не может дать ему прекрасные воспоминания о его первом сексе. Тогда, в тот роковой день, Пак лишился не только запаха и девственности, но и чести и омежьего достоинства - нежности. Сложно больно, мерзко. Любое касание к себе раньше не приносило такого удовольствия, как сейчас. Эмоции, что накрыли омегу с головой выливается в слезы. Чон не может понять, что он сделал не так: он же просто касался своего мальчика. - Всё в порядке, Чонгук-и, - произносит Чимин, когда видит замешательство в глазах напротив. - Мне не больно, я просто… Я просто рад, что мне наконец не будет больно. Чонгуку больно видеть такого разбитого Чимина. Кажется, он готов буквально на все ради улыбки омеги, ради его смеха и счастливого будущего. Прозрачные слезы, олицетворяющие тяжёлое прошлое, путаются в тёмных волосах, изредка попадая на подушку. Мокрые дорожки переливаются в полумраке, из-за чего атмосфера кажется интимнее, сантиметры между телами сокращаются, а звуки мокрых чмоков растворяются в стенах комнаты. В какой-то момент Чимин уже не чувствует тяжесть чужого на себе, а мокрые участки кожи от слюны уже неприятно холодят. Чон в это время пошёл на поиски верёвки или ленты, чтобы связать ею руки своего малыша. Полный контроль - вот чего хотелось альфе. Он слышит скулеж Пака, слышит свое имя из чужих уст и не терпится вновь нависнуть сверху, чтобы видеть то затраханное ощущениями личико. На глаза попадается халат с инициалом отеля и Чон чувствует себя победителем, потому что находит небольшой пояс, что будет прекрасно смотреться на маленьких ручках его прекрасного Чимина. Чтобы времени не терять на прелюдии, от которых Чимину может стать хуже, он растянул себя настолько, насколько сам мог себе же позволить. Он прекрасно осознавал, что размеры у альфы намного больше, чем те же 3 несчастных маленьких пальчиков омежки. Чимин понимает, что он выглядит просто уже затраханным, ибо предэякулят уже стекал белесыми каплями на впалый живот. "Что обо мне подумает Чонгук?" - Чимин сильно краснеет и переворачивается на живот, где позже альфе открывается просто потрясающий вид на две аккуратные половинки упругой, накаченной задницы, с промежности которой стекает полупрозрачная жидкость - естественная смазка, которая сильно пахла малиной, перекрывая свежую мяту. Увы, когда Чонгук возвращается обратно, то видит лишь уродливые, зажившие метки, грубые укусы, которые находились на всей спине. Хочется зацеловать, оставить свою метку на нежном теле, а после остаться с ним навсегда. Кровать прогибается под двумя телами. Пак чувствует чужую возбужденную плоть, а на руках что-то мягкое, нежное. Сердце начинает биться быстрее, потому что он осознает, что теперь он во власти лишь одного человека - Чонгука. - Чимин, я правда уже на пределе и в любой момент могу сорваться, - произносит тихо Чон, когда 3 пальца проникают в омегу, не доставляя тому дискомфорта. А Чимин лишь стонет, выгибается в спине, умоляет о большем. Ему хочется нечто иное. Он готов, он знает это. - Я готов, - Чимин буквально плачет от нетерпения. Ему и больно, и хорошо, и жарко, и холодно. А Чон не глупый и все понимает без лишних "войди поскорее, выеби меня". - Можно и без резинки, Чонгук, пожалуйста, на неё нет времени! Слова прозвучали как призыв к действию, поэтому, ни секунды не медля, Гук избавляется от нижнего белья и проводит своей плотью по промежности омеги, собирая смазку на член. Красная, налитая кровью головка легко входит в податливое тело, после чего слышит мычание, заглушенное подушкой. Чонгуку мало. Медленно входит глубже, но на середине "пути" Чимин резко останавливает альфу. Ему неприятно, некомфортно. Пак помнит то, как его отец вбивался в него под любым предлогом "не могу, не хочу, не надо". На все это был лишь один ответ: "Рот закрой и терпи, наслаждайся бытием омежьим". Только сейчас все иначе - Чонгук ждёт, успокаивает, наслаждается нахождение рядом. Боже, Чимин точно в раю: Чонгук целует спину, он покусывает кожу, шепчет нечто приятно на ушко и выжидает. - Могу я… Оставить на тебе метку? - неуверенно спрашивает Гук. Да так неуверенно, что у него дрогнул голос. Чимин лишь незаметно кивнул. Или незаметно было только для Чимина? Чон нашёл самый уродливый шрам - в области лопаток. Тычется носом, говоря без слов о том, что желает это сделать тут, а Чимин и не против - он расслабляется, пуская альфу дальше в себе и разрешая делать с собой все, что ему захочется. Альфа лижет старый, грубый шрам и легонько прикусывает кожу выше, непозволительно далеко входя. Пак кусает подушку, прокрикивая в неё не членораздельные слова. Он мечется по подушке, утирая свои слезы и просит Чона чуть-чуть подождать. Особенность организма Чимина он выучил очень хорошо: где находится его чувствительное место, где его красивый шрамик, где тату с надписью "Nevermind", а где Чимину вовсе неприятно. Он знает его лучше, чем себя. Чон нервничает. Он никогда прежде не ставил меток, а тут попросту не знает, как поставить, но доставить меньший дискомфорт. Решившись, он сначала легко прикусывает, слыша тихий скулеж. Кажется, в один момент он выпускает свои клыки, прокусывая кожу до крови, оставляя глубокие отметины. Чимин не просто кричит, он молчит о том чтобы Чон прекратил, но тот лишь прикусывает свой язык до крови, смешивая две группы крови. Чимин замолкает, потому что теперь его волнует другое чувство - биение сердца Чонгука. Альфа на пробу делает толчок и отстраняется от покусанной кожи. Чимин растворяется в ощущениях и просто тает. Чонгук нежен, не размахивается в своих действиях и предельно осторожен - уж слишком сейчас его мальчик уязвим. - О боже, - Чимин хватается связанными руками за подушку и прогибается в спине, - это так приятно. Чонгук, мне так хорошо! - он, кажется, потерял связь с реальностью, ибо секс, что некогда приносил лишь боль и страх, сейчас стал невероятно хорошим и нежным. - Чонгук, ещё! Сильнее! Быстрее! Прошу тебя! - Пак срывает голос, стонет так, будто снимается в каком-то порнофильме. А как же приятно такое слышать Чонгуку, что еле контролирует свои действия. Он ускоряется, продолжает набирать темп под тот, который хотел изначально - размашисто, грубо, но с той же осторожностью. Чимина хватает ненадолго и под громкое "Ах, Чонгу-у-у-ук!" стыдливо кончает на простыни и безвольной куклой падает лицом в подушку, содрогаясь после оргазма. Альфа же, что наблюдал за своим малышом, еле успевает выйти, чтобы не наделать дел в виде нежеланного ребёнка. Он берет салфетки и вытирает ими спину своего возлюбленного. А далее как по глупому сценарию: ванна с водой, пена, неожиданный минет, очередной заход, душ и последнее - кровать. Глупо думать о том, что каждый день их ждало что-то новое. Нет, каждый день - одно и то же: секс, душ, кровать. И так все пять дней. Зато в эти ночи Чимин мог спать спокойно, без ночных кошмаров, потому что рядом был тот, кто спас бы его от любой ситуации. - Я люблю тебя, Чон Чонгук, - усталым и, практически, сонным голосом произносит Пак, лёжа на груди своего парня, ощущая всем своим существом запах спелых апельсинов и горького шоколада.