Эффект бабочки

Идти пришлось пешком. Переместиться Румпельштильцхен так больше и не смог, да и не пробовал. Вновь открывшаяся рана доставляла слишком много неудобств, да и кровь почти полчаса еще не останавливалась. Но он все же собрался с силами, да и знание, что Черные рыцари вполне могли здесь появиться в любой момент, тоже немало помогло ему, стиснув зубы, встать, чтобы отправится прочь отсюда, и наколдовав им по паре плащей, это к счастью было ему под силу. Он пошел в ту сторону, где, как знал, была дорога, ведущая в ближайшую деревушку, но уже на краю поляны, Эмма, которая молчала с тех пор, как произошла их небольшая ссора, вдруг замерла, крепко сжимая в руке тот самый злополучный лук. — Птичка?.. — тихо позвал ее Румпельштильцхен, тоже замерев рядом с ней. Он догадывался, что это связано с тем, что девушка в первый раз покидала границы леса, в котором всю жизнь прожила, и не хотел ее торопить, но мысль, что лакеи Реджины могли ошиваться поблизости, подгоняла, как и видение, что его посетило в хижине. — Я никогда не заходила так далеко, — прошептала она, низко склонив голову, из-за чего капюшон плаща, упав ниже, полностью скрыл ее лицо. — Все когда-нибудь покидают отчий дом, — мягко сказал колдун, не зная, как ее утешить. Эмма вдруг вскинула голову и обожгла его взглядом своих пылающих глаз. — Может быть, но не потому, что в тот дом вторглись чужаки и безжалостно уничтожили все, что дорого, уничтожили дом, в который отныне мне хода нет, — жестко сказала она, и отвернувшись, сделала глубокий вдох, после чего, переступила через невидимую границу Бескрайнего леса, и не оглядываясь, пошла прочь. Целый час они шли в полном молчании. Но Румпельштильцхен был существом непоседливым, да и молчать долго не любил, лишь только когда прял или пребывал в апатии, он мог соблюдать тишину. Но после знакомства с Эммой, его привычная отрешенность испарилась, да и прялки неподалеку не было, поэтому он не выдержал и первым нарушил молчание. — Надеюсь, ты прихватила, кроме материнского лука, что-то еще, что принадлежало твоей крестной, дорогуша, иначе наши поиски будут бессмысленны, — сказал он, незаметно прижимая руку к груди. Рана саднила, а слабость то и дело накатывала на него. Все же он потерял много крови, опять, и его немного шатало. Колдун лишь надеялся, что он успеют дойти до деревушки, что была в часах пяти отсюда, иначе он опять позорно свалится без сознания. Рррр, как же его раздражала эта слабость!.. Он не мог подавить детскую обиду на свою магию, которая в столь опасный момент его предала. Оставила его, когда так была нужна!.. Да и поисковое заклятие было трудновато выполнить, если у девушки и впрямь ничего не было от крестной. Но даже для выполнения такого колдовства Румпельштильцхен чувствовал, что ему нужно будет отдохнуть. — Зачем это? — после пары минут молчания тихо спросила Эмма. Колдун фыркнул. — Для заклятия поиска, естественно, — сказал он. Блондинка посмотрела на него и с любопытством спросила: — И такое есть? Нет, Эмма была уверена, что такое есть, но о магии она мало знала и в тайне хотела узнать больше. — Есть, — с едва заметной ухмылкой ответил Румпельштильцхен, видя, как затянутые, прежде, печалью глаза девицы, загорелись интересом. Та явно хотела больше узнать о волшебстве и научиться колдовать. Сама. Но об уроках, которые наверняка жаждала, так и не спросила. «Упрямица…» — весело подумал он, понимая, что молчание затягивается, а вот любопытство в глазах девушки, которая то и дела поглядывала на него, только растет. — А нить… — тихо начала она. — Она стала золотой, потому что… — Ты ее такой сделала, я лишь немного помог, — с озорством сказал Румпельштильцхен, пошевелив пальцами. Эмма с удивлением посмотрела на него. — Я? — неверяще спросила она, искренне думая, что в металл нить обратил он. Честно говоря, тот момент у прялки она помнила как в тумане, особенно после того, как он сказал ей сосредоточиться на ее магии. Лишь ощущение силы текущей по ее жилам, и его теплое тело за спиной, она и запомнила. От воспоминания о последнем Эмма отчего-то смущалась, и в глубине души жалела, что тот миг так быстро закончился. — Ну не я же, — со смешком сказал Румпельштильцхен и с трудом сдержал стон. Он не хотел выглядеть слабым перед девушкой и старался не показывать, насколько сильно рана причиняла ему неудобство. Эмма закатила глаза. Вот вредина!.. — Кстати… — протянула она, вдруг прищурившись и посмотрев на колдуна пристальным взглядом. — Может, наконец, я могу узнать имя человека, которого спасла? Колдун замялся. Отчего-то он не хотел ей говорить свое имя, в иллюзорном ощущении отсутствия ноши, которым его имя для него стало. Но и молчать больше смысла нет. Едва они покажутся среди людей, его тут же узнают, а тратить силы на заклятия смены обличия или прочие скрывающие чары он не хотел. Румпельштильцхен был уверен, что новая встреча с Черными рыцари неминуема, поэтому хотел быть готовым к ней и сохранить как можно больше сил, чтобы защитить себя и белокурую девицу. Он сделал неглубокий вдох, чтобы не тревожить рану, и остановившись, полностью развернулся к тоже замершей девушке и драматично поклонился. — Меня зовут Рууумпельштильцхен, — высокопарно сказал он, и посмотрев на Эмму, подмигнул и хитро добавил: — К вашим услугам. Блондинка слегка заалела. Она вообще вдруг поняла, что за время знакомства со своим новым знакомым, со столь, как выяснилось, заковыристым именем, краснела столько, сколько за всю жизнь не краснела. Эмма тряхнула головой, и задрав нос, подражая его тону, сказала: — Приятно познакомиться с вами, наконец-то, милостивый сир Румпельштильцхен. Оттого, как он поморщился на слове «сир», она невольно засмеялась. А колдун, чье сердце сладко сжалось при звуке своего имени, льющегося с алых уст красавицы, невольно прикрыл глаза впервые услышав ее звонкий смех, и уже в который раз подумал, что он пропал. Пропал, несмотря на то, что изо всех сил старался подавить в себе эти неуместные чувства, чувства, которые, кажется, все больше убивали в нем те еще живущие, но уже давно увядающие эмоции по отношению к жене. К той, как он думал, кто станет для него всем миром, а стала лишь еще одной кровоточащей раной на его истерзанном сердце, та, с кем брак стал тяжкой ношей, а не крепкими нерушимыми узами, которые можно было бы пронести через всю жизнь. Белль стала, как и Мила, источником великой боли, а Эмма… Эмма была как свежая роса, которая лишь одним своим присутствием тушила пламя агонии в его душе и приносила непривычный покой и умиротворение. Она, как солнце, освещала своим ярким присутствием его темную душу и привносила в его унылую жизнь новые краски. Но он боялся… Боже, он так боялся!… Подобные чувства, хотя и не столь яркие, уже приходили в его жизнь и не раз, и что?.. Все они кончились болью и страданиями. А Румпельштильцхен так от этого устал… Поэтому он тщательно скрыл свои эмоции, и фыркнув, сказал: — Ну, хватит веселья, дорогуша. У нас еще долгий путь впереди. И развернувшись, пошел дальше по дороге, изо всех сил стараясь не оглядываться.

***

В деревню они вошли, когда Заколдованный лес уже погрузился во тьму. Лишь редкие факелы, фонари, да приглушенная музыка из местной таверны указывала на то, что в деревушке кипела жизнь. — Ух, ты, — тихо сказала Эмма, когда отвлекшись от созерцания настоящего поселения, в последний миг перехватила колдуна, который споткнувшись, чуть не упал. Стоя так близко к мужчине, она услышала, как хрипло и натужно он дышал, и поняла, что рана все-таки вновь стала причинять ему боль, а его состояние ухудшилось. Она на миг растерялась. Эмма понимала, что ему нужно отдохнуть, да и рану не мешало проверить, возможно, нужно наложить новые швы, да и промыть ее не мешало, но куда идти? Она примерно знала из слов крестной, что та порой останавливалась на ночевку в тавернах, где можно было снять номер за монеты, но где искать ту «таверну» и у кого спрашивать насчет комнаты, Эмма понятия не имела, к тому же, на нее накатил внезапный страх от осознания, что вот прямо неподалеку от нее есть большое скопление людей. Незнакомых и потенциально опасных. Как для нее, так и для ее раненого спутника. Но делать было нечего, да и некогда. Ее «сир» Румпельштильцхен явно страдал, ибо ни слова так и не вымолвил, что за последние неделю, она поняла, было дурным знаком, так как рот у него порой не закрывался. Поэтому Эмма собралась, и покрепче обхватив свою все более тяжелеющую ношу, от которой, к ее беспокойству, исходил жар, который был ощутим даже сквозь слои одежды, и пошла в ту сторону, из которой доносилось то, что она приняла за музыку, в надежде, что в такой час подобные звуки могли исходить только из той самой «таверны».