Эффект бабочки

Реджина ликовала. Эта глупая дуреха, оказавшаяся и впрямь дитем Прекрасного и Белоснежки, попалась в ее ловушку. Ту же самую, что и некогда ее мать. Откусила кусочек от отравленного яблока и провалилась в вечный сон. Вот только ее будить некому! Ха. А то ишь ты. Надумала против нее восстание этих жалких светлых героев поднять? Королевство ее отобрать? Чертовка! Вся в свою мать. Но теперь она ей не соперник. — Спи-усни, деточка, — прошептала она себе под нос, стоя в тени деревьев, и смотря как над девчонкой Белоснежки убивается молодой наследник Золушки. Реджина на миг ощутила беспокойство, явно видя, что принц влюблен в девицу, но за то время, что она наблюдала за новоявленной наследницей ее бывшей падчерицы, поняла, что симпатия та не взаимна, а значит ее чары не развеять. Никогда. Ох, как она сначала была зла, когда узнала, что Белоснежка все же смогла разродиться живым ребенком, девчонкой, которая столь нагло пришла в ее королевство, причем не одна, а с Румпельштильцхеном! Еще и волчицу у нее прямо из-под носа украли, на потеху ее подданным. Если честно, Реджина была поражена, что ее бывший учитель связался с отродьем ее бывшей падчерицы из всех людей. Она даже ненароком подумала, уж не он ли помог спрятать дитя, но тут же отбросила эту мысль. В те годы Темный был больше занят своими проблемами и своим семейством. Дурочкой-женой, которая потеряла их приплод, и своим внезапно найденным сыном от первого брака. Так что нет, вряд ли ему было дело до чужой драмы, и Красная шапка сама все провернула. Кто бы мог подумать, что эта псина способна быть хитрой? Шестнадцать лет прятались от нее, пряча девчонку, ха! «Но еще никто от меня не смог спрятать на веки вечные», — самодовольно подумала Реджина, задрав нос к верху, и еще пару минут полюбовавшись открывшейся ей картиной, упиваясь криками принца и застывшим отвратительно красивым ликом лежащей на траве Эммы(фу! Что за плебейское имя?), взмахнула рукой и отправилась в следующий пункт своего назначения.

***

Эти недели были мучительно серы и унылы. Они текли медленно, дни их были однообразны, и в какой-то момент Темный вдруг понял, сидя перед своей прялкой, но отчего-то не способный поднять руки, чтобы начать крутить ее колесо, что вновь себя чувствует так же, как тогда, когда на него напал Крюк. Так же пусто, одиноко, и безнадежно. Так же, когда понял, что его второй брак, как и первый развалился. Так же, как когда осознал, что сын его ненавидит. Так же, как и до встречи с Эммой. Его своенравной, смелой, и прекрасной птичкой. «Она не твоя», — насмешливо отозвалось его внутреннее «я» (или я бывших Темных? В эти дни ему трудно отличить их от своего собственного внутреннего голоса). Но Румпельштильцхен в этот раз даже не бушевал и не крушил мебель, как сделал, едва табор светлых и Эмма с Бейем покинули замок, лишь только тяжко вздохнул и обреченно согласился с этим мнением. Ведь птичка и впрямь ему не принадлежит. Она свободна и вот-вот окончательно расправит свои крылья став настоящей принцессой. Нет. Королевой. «Если успеет, и ее раньше не сгубят. Та же Реджина к примеру», — вновь подал голос его внутренний голос, и словно в ответ на это, у него за спиной вдруг раздался вполне себе реальный голос Злой Королевы. — Что так тяжко вздыхаешь, а, Темный? — ехидно сказала она, и колдун закатив глаза, обернулся. И впрямь перед ним стояла, во всем своем кожано-черном великолепии, королева Реджина с самодовольной усмешкой на устах. Внимательно посмотрев на свою бывшую ученицу, он не без темного удовольствия заметил, что та уже не столь свежа молода, и даже ее темная магия явно уже не помогала. Лицо было испрещено морщинами, которые даже под слоем тяжелого макияжа и иллюзиями было не скрыть, черты лица обострились, откровенный наряд смотрелся нелепо из-за уже не столь упругой груди, и слегка согнутых плеч, а на высоких каблуках стоять ей явно уже было не так уж и удобно. Хотя казалось бы, та еще не была так уж и стара, но горечь и злоба сожрали ее куда быстрее, чем неумолимое время. — Вижу украденная молодость у юных невинных девиц тебя не спасает, — как можно ядовитее ответил Румпельштильцхен, выразительно окинув ее взглядом. После чего развернулся и хотел выйти из комнаты, надеясь, что это подскажет беспардонной женщине, что ему не хочется ее видеть или иметь с ней дело. Но не тут то было. — А я вижу ты все так же падок на молодок и принцесс, — желчно сказала Реджина, и тряхнула фальшивыми локонами. — Все так же надеешься найти любовь, Темный? А как же Белль? Твоя супруга-то не против? Или она слишком занята своим новым любовником, чтобы обращать внимания на твоих? Хотя ты бы мог и выбрать кого-то получше, а не отпрыска… Белоснежки. Румпельштильцхен замер, прямо около дверей, и прикрыл глаза. «Эта женщина никогда не могла сдерживать свой яд. Вот уж чем она точно не пошла в мать. Кора была как мудрее в этом вопросе», — горько подумал Темный. То, что ведьма поняла, что это он помог украсть Красную, и то, что с ним была дочь Белоснежки, его почти не удивило. Он ведь не очень-то тогда на площади и прятался. Но если она хочет найти Эмму, то должна понимать, что у него об этом спрашивать — верх глупости. Во-первых, он никогда не обсуждает свои сделки с кем попало, да и вообще придерживается нейтралитета. Мирские споры и политика его не волнуют и он заключает лишь те сделки, в которых сам заинтересован, не обращая внимания на отношения, которые связывают его… клиентов. А во-вторых… Неужто Реджина подумала, что сможет с ним потягаться и вырвать местонахождение Эммы из его уст? Дурочка. Он медленно развернулся, и растянул губы в ухмылке, которую Румпельштильцхен знал, как ненавидит Реджина, и сказал: — Ох, сколько яда и желчи… Вижу новость о том, что белоснежкин род все же не прерван тебя взбесил, дорогуша? Ну-ну, не стоит так гневаться. Разве ты не слышала, что гнев старит? А ты и так уже не молода. Нужно беречь свои силы на старости-то лет. К тому же пора бы и приемнике подумать, наследника ты-то так и не родила… На кого королевство-то оставишь, хм? Еще немного и аристократия начнет дележку твоих земель, ведь кто знает, когда старость тебя сгубит. Явно уже скоро. С каждым его словом Реджина все больше краснела, а ее лицо искажалось во все более уродливой гримасе. Наконец она достигла точки кипения и закричала: — Да как ты смеешь!.. Я всегда буду выглядеть лучше, чем ты, чудовище! Но Румпельштильцхен лишь поднял бровь. — Но я-то хоть бессмертен, — спокойно сказал он, чувствуя небольшую искру веселья при виде истерики Реджины. Тема старости и отсутствие наследника в последние годы стали ее больными местами. Хотя даже это не гасит ее бесконечной злобы. Та туманила ей взор настолько, что она не замечает того, что вот-вот и без всяких светлых народ поднимет бунт. Все чуят, что Злая Королева становится слабее, и многие, наконец, готовы выступить против нее. Как знать, так и простой люд, чьих дочерей Реджина извела ради поддержки увядающей юности. И сил. Магия, как и юность, имеет срок годности, и с истлением своего сосуда, становится слабее. К тому же ее ненависть к королевскому роду Тихой гавани уже всех порядком утомила, и вряд ли многие пойдут еще одной войной на светлых. Да и… Магия любит равновесие, которого в Заколдованном лесу не было уже очень давно. А люд, несмотря на все тяготы и время, все так же жаждет, чтобы среди них были светлые герои. Поэтому восстанию быть, и Реджине лучше об этом думать, а не о том, как надоедать ему. Но она это явно не понимала, и явно собралась продолжить свою тираду. — …И я буду! Вот увидишь! Я съем сердце самой прекрасной из дев, — это было сказано с непередаваемой ненавистью, — и буду вечно молода и прекрасна! И никто у меня не отберет мое королевство! А кто посмеет даже подумать об этом — умрет! Румпельштильцхен подозрительно прищурился. Нет, он уже слышал о подобной магии. Черной и затратной. Для этого буквально придется заплатить душой, но Реджину явно это не волновало. Его впрочем тоже. Больше всего Темного встревожили слова о «самой прекрасной». Ведь такая в Заколдованном лесу сейчас была только одна. Эмма. Дитя любви, чьи вены были полны магии. — Тебе не получить сердце дочери Белоснежки, — жестко сказал Румпельштильцхен, и выразительно указав на нее пальцем, ехидно добавил: — У дитя любви невозможно вырвать сердце и ты это знаешь. К тому же тебе придется сначала пройти сквозь толпу светлых существ и знати, что еще верна Белоснежке, для того, чтобы хотя бы тронуть Эмму. Реджина хмыкнула, и вдруг торжествующе ухмыльнулась. — Поздно, — самодовольно сказала она, отчего сердце Темного неприятно екнуло, — эта дурочка мне больше не помеха. Дураки, что ее окружали, сейчас будут слишком потрясены, чтобы быть мне угрозой, а сердце… Зачем мне его вырывать, когда я могу вырезать его старым добрым кинжалом? Сопротивляться-то мне она все равно не будет. Румпельштильцхен зарычал, стараясь не обращать внимания на панику, которая плотным кольцом свилась вокруг его черного сердца, и сделав шаг вперед, угрожающе прошипел: — Что ты сделала? Злая Королева задрала нос, и высокомерно пропела: — Яблочко… Вечный бич рода этих дурочек, — и наклонившись ближе к лицу колдуна, она ликующе добавила: — Вот только эту принцессу будить некому. Нет у нее Прекрасного принца, — тут она с фальшивым сочувствием коснулась его щеки, и произнесла: — Только лишь чудовище… Я ведь права? Ты неравнодушен к этой девчонке. Вот только вряд ли это взаимно. Зачем ей ты?.. Но и принц любви в ее юном сердце не возбудил, так что… Спать ей вечно! Ха-ха! Или… Лишь до того момента, как я вырежу ей сердце! После чего она растворилась в фиолетовом дыме, громко хохоча, и лишь чудом избежав сломанной шеи от рук разозленного и в тоже время разбитого Темного, который в этот момент хотел лишь одного. Вырвать себе сердце. Только бы не чувствовать эту боль. Невыносимую и всепожирающую. Ведь Реджина была права. Такая, как его птичка не могла любить такого как он, и это значит, что Эмма теперь будет спать. Вечно, ибо будить ее некому.