Эффект бабочки

В огромном зале, где некогда не раз были балы, звучала музыка и звенел смех, сейчас царили полумрак, разгоняемый лишь десятком свечей, и гнетущая тишина. А еще по среди зала стояло ложе. Оно было застелено мехами, а вокруг него стояли почти все свечи, которые были в зале, и их отблески освещали теплым светом белоснежную кожу девы, что это ложе занимала. Ее золотые локоны обрамляли ее нежное и юное лицо, застывшее в маске спокойствия. Ее грудь едва заметно вздымалась, что означало, что дева все же была жива, но тем не менее атмосфера печали и скорби никуда не делась. Ведь сон, который деву сморил, был не простой, а проклятый. Вечный. Тот, что уже некогда брал в своей плен мать спящей девушки, но ту пробудил Прекрасный принц, позже ставший ей мужем. Но у этой прелестницы не было принца, или даже возлюбленного. Были лишь подавленные подданные и убитая горем крестная. А еще были два юноши одинаково неравнодушные к ней, но знавшие, что их чувства не были взаимными. Как ни странно, это не помешало им сблизиться из-за общего горя и теперь они оба были полны злости и желания мести. Они все еще хотели выступить против Злой Королевы, в чьей вине не сомневались. Все знали, что отравленное яблоко принцессе Эмме могла дать только она. К тому же она особо не пряталась и принц Александр сквозь пелены ужаса и горя успел заметить, как ведьма со злорадной усмешкой на лице исчезла из королевского сада, куда та тайком пробралась. Но сейчас в королевстве короля Томаса и Золушки повис траур по невинной принцессе, которую Злая Королева всего лишила. Родителей, королевства, дома, а теперь и, в некотором смысле, жизни. Простой люд, большинства из которых еще помнят добрую королеву Белоснежку, которая была довольно дружна с их милой королевой Золушкой, тоже был опечален судьбой этой юной девы. Светлые создания, которые столь надеялись на восстановления справедливости, на то, что в Заколдованный лес вернется свет, были опустошены и подавлены. Но никто так не был разбит, как Темный, который как можно скорее явился сюда, надеясь, что Злая Королева обманула его, а поняв, что это все же правда, что его милая птичка теперь закована в безжалостные объятия вечного сна, Румпельштильцхен почувствовал как остатки его черного сердца окончательно разбилось. Он незаметной тенью явился в этот мрачный зал, и медленно, чувствуя вдруг как на него резко обрушился вес всех прожитых им лет, стал подходить к ложу, на котором спала Эмма. — Птичка… — тихо выдохнул он, подойдя в плотную, и внезапно окончательно обессилев, уперся ладонями о край последнего пристанища златокудрой красавицы. — Как же так?.. Колдун не верящим взглядом смотрел на это ставшее столь быстро любимым лицо и не верил, что Эмма больше не откроет свои зеленые очи, не сверкнет огнем, который пылал в их глубинах. Не верил, что не услышит ее звонкий голос, не увидит, как она надувает свои алые губы… …и вдруг в его душе родилась ярость. Как эта наглая девчонка посмела столь просто и быстро, а главное безнаказанно забраться ему под кожу? Смогла пробудить, казалось бы, мертвое сердце? Возродить в нем огонь жизни, который даже он сам считал давно угасшим, а потом… Потом вот так небрежно «убежать» в мир вечных грез и прихватив с собой его черное, но все еще трепещущее сердце? А его оставила здесь. Страдать и мучиться. Жестокая девчонка… Румпельштильцхен вдруг тяжко вздохнул и опустил голову. Вся ярость так же быстро, как и пришла, оставила его, и он вновь ощутил себя бесконечно разбитым и старым. Таким старым… …и одиноким. Ведь все, кого он хоть немного любил ушли и оставили его. Сначала его мать, потом отец, Мила, Бей, Кора и Белль. А теперь и Эмма. Да, да, глупо отрицать это. Эта наглая и смелая птичка стала ему дорога, и… — Ну, почему ты не слушала свою крестную? Неужто старая волчица не говорила тебе не есть эти проклятые фрукты? — устало сказал он, и его голос эхо разнесся по пустому залу. Колдун знал, что эти слова бессмысленны, но ему внезапно стало просто необходимо хоть чем-то разбить эту завесу тишину, которая весела в зале, словно траурный саван. «Но ведь птичка-то еще не мертва!..» — шептало его глупое, дряхлое и черное сердце, вечно любившее не тех и не тогда. Любившее, несмотря на шрамы, которых на нем было бесчисленное количество, наивно веря, что уж в этот раз точно это будет его долго и счастливо. Как ни странно, даже столько лет пробыв Темным, он все еще, где-то глубоко в душе, продолжал верить в эти наивные мечты. Дурак… Румпельштильцхен печально посмотрел на застывшую в плену вечного сна деву и прошептал: — Как же так, птичка? Ты же дитя истинной любви. Ты должна была стать родительской отрадой, и любимицей королевства. Ты должна была встретить благородного принца, и жить долго и счастливо… — он горько усмехнулся, и продолжил: — Странно, наверное, слышать подобное из уст мне подобного, но я искреннее желал бы тебе такой жизни… Такой, какой ты заслужила, а не всего этого… — он самоуничижительно усмехнулся, и честно добавил: — Ха-ха, хотя кого я обманываю. Если бы все не пошло так, как пошло, мы бы не встретились, и как бы это не было, больно, я, как ни странно, не хочу ничего из этого менять. Не хочу отменять нашу встречу, не хочу забывать те месяцы, которые мы провели вместе. Не желаю забывать твой запах, и твой голос, который столь завораживающе рассказывал мне ту сказку. Помнишь тот день? Ты была так прекрасна в свете костра и лучей восходящего солнца… — он ударил кулакими о край ложа, и сердито произнес: — Но теперь ты спишь! Вечным сном ты окутана! Дурочка! Чего же ты откусила от чертового яблока? Что же вас с матерью так тянет к этим злосчастным фруктам?! — его плечи опали от чувства всепоглощающего поражения, — вот только у Белоснежки был принц, а у тебя его нет. Нет того, кто бы любил тебя той самой истинной любовью, порождением который являешься ты. Румпельштильцхен вздохнул, чувствуя, что глаза наполнились непривычной влагой, и склонившись над девушкой, он тихо закончил: — У тебя есть лишь я. И может чувства тебя не пробудят, я все же хочу, чтобы ты знала… Я люблю тебя. Всем своим черным и прогнившим сердцем. Так, как, кажется, я никого не любил… Моя птичка. Ах, если бы я только мог… Я бы все отдал ради того, чтобы пробудить тебя. Даже магию, жить без которой, я верил долгие годы, что не смогу. Эта вера отвратила от меня сына, и я сожалею об этом. Ох, если бы я мог… И склонившись над белокурой девушкой, колдун без надежды, но все же решил украсть один-единственный поцелуй.

***

— …мы не можем прятаться за этими стенами, наблюдая, как умирают эти земли. Мы должны действовать!.. — воскликнул Алекс, стоя напротив отца и упираясь кулаками в стол. Они спорили, казалось, уже несколько часов. С тех пор, как все узнали, что Эмма стала жертвой сонного проклятие королевство словно плотный туман окутало унынием и безнадежность. Казалось бы, лишь одна дева уснула, но весь Заколдованный лес бессознательно ощутил, что их последняя надежда на свободу от гнета Злой Королевы умерла. Что весь свет окончательно покинул эти земли. Но Алекс еще не был готов сдаться. Хотя и не потому, что сильно желал войны. Он знал, что эта битва скорее всего будет проиграна, но месть, а то, что королева-ведьма прокляла Эмму, жгла ему душу, и он жаждал битвы. Жаждал выплеснуть боль от потери принцессы, которая тронула его сердце. Пусть не как ее возлюбленный, а друг, но все же… Но его отец, казалось, подался всеобщему унынию, и готов был опустить руки, ожидая неизбежного конца. — Твое горе затмевает тебе разум, сын, — печально сказал король Томас. — Мое горе, отец, проясняет мне взор. Мой долг — беречь людей, которые пришли ко мне за помощью, и я буду биться за них до смертного часа, — сказал Александр, чувствуя себя немного плохо из-за того, что кривит душой, ведь сначала он все же больше думал о мести, а не о своих подданных. — Он прав, Томас, — вдруг тихо сказала Золушка, все это время молчавшая. — Мы не можем просто сдаться. — Но нам все равно конец, и я предпочту принять его на поле брани, — решительно заявил принц Александр, и сложил руки на груди. Король Томас тяжким взором посмотрел на жену, потом на сына, и наконец на все это время молчавшую леди Красную, чьи глаза с тех пор, как была проклята принцесса, не переставали светить жутким желтым светом и, вздохнув, сказал: — Хорошо. С рассветом мы выступаем.