Kingdom of Cards: The legend of Dignity.

x x x 3.

Самым абсурдным и чудовищным на войне есть то, что человека, который лично не имеет ничего против своего ближнего, учат хладнокровно его убивать. — Олдос Хаксли

Это называлось точкой невозврата. Так погибают пилоты элитной эскадрильи разведывательного корпуса Ман-Мана*. Крепко связанные со своим шаттлом, ощущая себя единым целым. Твоё тело — твой корабль. Ты чувствуешь воздушные потоки, они омывают тебя. Ты летишь, да, словно птица. Икару больше не нужно погибать каждый раз, оказываясь к Солнцу слишком близко. Ты можешь быть куда дальше, чем эта звезда. И это чувство… никакой Эфир не мог с ним сравниться. Сяо Чжань перестал принимать его двадцать восьмого декабря этого года. Тщательно скрывая, он переживал ломку, умудряясь исполнять свои обычные обязанности, более того — брал как можно больше одиночных миссий, чтобы прочистить мозги и переживать болезненные эпизоды, разделяя их со своим шаттлом. Без этого он вряд ли бы справился так хорошо. Однажды Хань Фэй спросил у него, почему птицы не улетают, куда только захотят, а остаются? Тогда у Чжаня был заготовлен «правильный ответ». Птицы любят свои земли, как я люблю земли Великой Красной Длани, и как бы ни сложилась судьба, я навсегда останусь предан им. Такой же ответ нужен на последнем тесте по синхронизации с шаттлом Гуаньинь. Единственная информация, до которой не докопаться, это — что является твоим маяком. Что позволяет пилоту безболезненно разорвать ментальный контакт с Гуаньинь и вернуться в свое тело полностью? Узы разума — самые крепкие, и сам корабль никогда не отпустит живую, искрящуюся энергию человеческого мозга просто так. Шаттл создан, чтобы жрать её и преобразовывать, считывать импульсы четких алгоритмов заданных мыслей, взлетать и лавировать так, как хочет пилот. Гуаньинь жива только тогда, когда человек внутри неё. Он её двигатель и её питание. Это оставляет особый отпечаток на психике многих пилотов. С течением лет они могут становиться все более отстраненными, человеческое медленно угасает, ресурс не подпитывается ничем, кроме доз Эфира. Это одна из немногих профессий, где количество капсул в сутки увеличивается с годами. В довесок к круглой сумме, Чжань накопил их достаточно, чтобы Сопротивление достало ему списанный шаттл. Он знал, что корабль наверняка окажется ещё той стервой, и синхронизация будет сомнительным удовольствием. Он испытывал почти что стыд и вину, когда погружался в него, оставляя за спиной свою Чэньцин. Если бы он только мог достать именно свой шаттл, но это было невозможным. А ему нужны ответы. Два года назад его определили в корпус разведки Чунцинского дистрикта, где военным медиком когда-то служил и его отец. Сяо Чжань был невероятно горд и рад. И он разыскал тех, с кем его родители были дружны. И тогда правда расцвела перед ним в отвратительной неизбежности. Он долго не мог с ней смириться, искал опровержения, но вместо этого — находил лишь доказательства. И проклинал того старика, который перед смертью решил очистить душу и рассказать ему, как все было на самом деле. Дельта-Вега-13. Героический эпизод в истории Сверхнового Китая. Чжань продолжал тянуть за нити, его жажда правды и потребность в том, чтобы понять, не знали границ. Он шел на преступления, выуживая крохи информации, не чурался сомнительных знакомств, стараясь тщательно скрывать свое «хобби». И узнал слишком много. Понимание невозможно откатить назад, знание — невозможно забыть, вырезать из памяти так, словно никогда и не было. С этим приходилось жить, вставать каждый день, произносить утреннюю клятву верности в служении своему народу, улыбаться и делиться своими впечатлениями от новой дозы Эфира, ведь для пилотов Ман-Мана разработан специальный рецепт. Чжань понятия не имел, какие ощущения он дарит, так что просто дублировал чужие впечатления вслух. Сяо Чжань перестал есть, потому что узнал, из чего изготавливается сырье для продукции. Он блевал после этого несколько часов кряду, желудок сводило спазмами, в желании вывернуть, вычистить себя, но это невозможно. Был ли это тот момент с которого все началось? Или он был ещё раньше? В детстве, когда Чжань с сомнением относился ко всему, что ему говорили и показывали? От кого он это перенял? Было ли это специально встроено в его генетический код родителями, чтобы среди прочих стандартных и исключительных характеристик Чжань был способен на критическое мышление и жажду истины? И что ему делать с этим? Сидя на белом кафеле возле унитаза, он облизывал сухие губы, ощущая во рту кислый и горький привкус желудочного сока. Реклама озарила стены неоном, бодрый голос предложил ему говяжью вырезку класса люкс. Он не стал прерывать рекламный блок, слушая подряд всё, что ему может предложить Чунцинский дистрикт. Ничто из этого не было созвучным с тем, в чем он нуждался. С тех пор ему пришлось искать контрабанду «настоящей еды», которую поставляли Дикие разных земель в обмен на лекарства, гаджеты, энергетические картриджи для генераторов и информацию. Чжаню все чаще стало казаться, что за ним следят и паранойя эта не могла быть беспочвенной. Возможно, учитывая истинную биографию его родителей, за ним следили постоянно, вопреки тому, как Хань Фэй и остальные старались спрятать его? Иногда, когда он лавировал в воздушных потоках, поглощенный полетом, у него проскальзывала мысль: его имя… оно, хотя бы, именно то, что ему дали родители или и это — ложь? Мир рушился. Карточный домик снесло порывом ветра. Всё, чему его учили, всё, во что он верил, оказалось не просто ложью. Правда была ужасающей. С ней невозможно мириться. От неё можно лишь бежать, либо бороться благодаря ей. Чжань все ещё не определился с тем, что делать ему. Он хотел узнать как можно больше, ему было мало. И как только он погрузился в чернильный алюмокальцит сцепки со Стигийским Тигром, пути назад уже не было. Шаттл жрал его неистово. Это было классикой насилия, самого отвратительного способа синхронизации, но Чжань боролся. Лететь не так долго, главная проблема — выбор маршрута и запрет на ускорение. Световые вспышки фиксируются и его сразу отследят, а если оказаться на маршруте с контролем, можно просто сразу же сдаваться. Обидно, но до Шанхая оставались считанные минуты, когда шаттл вгрызся в его разум с такой силой, что Чжань просто отключился от болевого шока, закрылся, чтобы спасти крохи сознания. А значит — начал падать. Мелькнула мысль, что это конец, и, быть может, не самый худший. Он может не прийти в себя никогда. Или же очнуться с поврежденным мозгом. Он не мог предположить, что пробуждение окажется настолько странным. Открыв глаза, он встретился взглядом с тем самым маяком, о котором никто и никогда не должен был узнать. Это тайна каждого успешного пилота Ман-Мана. То, что позволяет тебе вернуться в себя, то, что не дает раствориться в расчетливости и умиротворении холода машины. То, что помогает оставаться человеком. Единственный образ, за который пилот цепляется и держится как можно крепче. Анонимные опросы среди офицеров и капитанов элитных подразделений, которые работали в тесной синхронизации, говорили, что зачастую им помогает образ матери либо своего ребенка. Существенный процент, конечно же, отображал дух идеального патриота, для многих мысли о родине и Великой Красной Длани, были именно тем, что позволяло вернуться. Но Чжань, как и все пилоты, знал, что это — вранье. Маяк должен быть максимально личным. Зачастую — даже постыдным. Его маяк можно было отнести именно к этому типу. Это был взгляд. Наглый, чуть насмешливый взгляд, который ошпарил его когда-то в подворотне Шанхая. Взгляд, абсолютно дикий в своей свободе. Он вспоминал его и ту встречу, каждую мелкую деталь. Мятная карамель во рту, цветочный вкус на губах после. И его выбрасывало из связки с шаттлом. Сейчас он думает, что, возможно, его психика пытается латать свои дыры через галлюцинации. Интересно, почему мозг решил, что Дикому пойдут серо-голубые волосы? Или они лиловые? А, они так переливаются. Ему улыбаются, а значит, это и правда галлюцинация. У Дикого нет ни единого повода для такой улыбки. Чжань все ещё плохо ощущает свое тело, но ему все равно. Наверняка он сейчас все ещё в шаттле, в ноздри забился мазут алюмокальцита, скоро он задохнется. А это — видение кислородного голодания. И оно прекрасно. — Вы уже успели стать капитаном. Чжань усмехается на это заявление. Настоящий Дикий вряд ли его помнил бы, не говоря уже о том, чтобы продолжить в духе того же разговора. Сяо Чжань прочищает горло. Глотку саднит, во рту привкус металла и лакрицы. Он прикрывает глаза, сипло выталкивая слова: — Поговори ещё, я оценю твой диалект. Тогда он был ужасен. Чжань чувствует прохладу на лбу. Лоб. Он чувствует свой лоб. Свое тело. У него есть тело. Надо напрячься. Сяо Чжань медленно выдыхает. Мысленно он старается сосредоточиться на каждой части своего организма, вспоминая все: от внутренних органов до каждой пластины ногтя на пальцах. Обозначая, вспоминая имя для каждой частички своего тела, он постепенно осознает себя заново, отделяя фантомный холод шаттла, который пронизывал его всё это время. Тут тепло. Он лежит в каком-то меху. Запоздало доходит, что он всего лишь прикрыт каким-то тонким покрывалом, а под ним, судя по ощущениям, ничего и нет. Это вызывает смешок. Дикий говорил все это время, но Чжань не слушал. До ушей он ещё не дошел. Прохлада со лба исчезает, сменяется чем-то влажным, резко пахнет горечью трав. Чжань морщится. Вопрос формируется и соскальзывает с языка, когда Чжань мысленно представляет свое сердце и его работу. Полая мышца, четыре отдела: правые предсердие и желудочек, левые предсердие и желудочек. Кровь, насыщенная кислородом, поступает из лёгких по лёгочным венам в левое предсердие, из него — в левый желудочек, а потом в аорту. — Почему ты помнишь меня? Венозная кровь течет по полым венам и попадает в правое предсердие, оттуда в правый желудочек, далее по лёгочной артерии в лёгкие, чтобы впитать в себя кислород и снова поступает в левое предсердие. Без остановки. Без передышки. — А почему ты узнал меня? Сердце работает автономно. Импульс вырабатывается с определенной частотой, заставляя его сокращаться. Когда Чжань чувствует влажное и теплое касание у своих губ, он думает, что один из импульсов прошил его слишком сильно, потому что это больно. Ему кажется, что какой-то из ударов пропущен, потому что дыхание сбивается. Во рту снова цветочный привкус, только в этот раз Чжань не теряет сознание. Он открывает глаза. Такой взгляд он ещё не видел. — Я научился кое-чему с того раза. Меня не отрубит. — Тогда просто спи. Тебе нужно поспать. Сяо Чжань все ещё не уверен, галлюцинация это или нет, но он согласно мычит. Спать… не такая уж плохая идея. Он устал. Он, правда, так устал. х х х Ван Ибо не любил собрания по нескольким причинам. Первое: старейшиной была его бабушка, а значит, он часть семьи, которая ответственна за важные решения общины, так что повлияв на него, можно, косвенно, повлиять на ба. А значит — повышенное внимание, которое вызвано вовсе не крутостью Ибо в его достижениях, а просто… его фамилией. Второе: на собраниях разводили долгие обсуждения, в которых Ибо был не очень силен, а если честно — они его бесили. Учитывалась каждая мелочь и мнение, все прожевывалось сотню раз, и вскрыться хотелось уже на минуте десятой. Особенно когда большая часть собравшихся отчаянно тупили. Третье: зачастую собрания по какому-либо вопросу были продуктивными только на раз пятый. Первые четыре — круги ада, по которым ты вяло спускался все ниже и ниже, стараясь не уснуть. Разбавляли всё это лишь высказывания Исюаня и Сюин, которые представляли интересы молодежи Лояна. Но сейчас ситуация была, мягко говоря, иной. Не то, чтобы городские никогда не сбегали из мегаполисов и не приходили к Диким, отказываясь от своей прошлой жизни. Такое себе «просветление» случалось. Но… никто ещё никогда не падал с неба, будучи при этом человеком на службе. Подозрений может быть масса. Но у Ибо не возникает ни единого. И объяснить он это не может. Ван Ибо стоял на трибуне, смотря на людей своей общины, и пытался сформулировать причину, по которой пилота ВВС Красной Длани стоит оставить в Лояне и помочь ему, хотя бы, прийти в себя, а не выгнать в леса. Варианты «потому что я так хочу» или «мы же не дикари какие-то» вряд ли прокатят. В последний год Поднебесная устроила чуть ли не охоту на Диких. Их намеренно разыскивали в лесах и отлавливали, черт знает по какой причине. Раньше случалось всякое: мор, выпуск генно модифицированных животных за стены мегаполисов, обвинения в соучастии и помощи Сопротивлению, контрабанда поддельного Эфира, которую тоже вешали на них. Но хреново сафари для богатеньких? В общем, терпимость к городским была на нуле, не говоря уже о том, чтобы проявить гостеприимство к военному. Полная лажа. Народ затихает. Слышен только треск традиционного костра и натужное гудение генераторов за теплицами. Бабушка в первом ряду, сидя в кресле из бамбуковых жердей, смотрит на него с таким же интересом, как было в детстве, когда Ибо открывал праздники с помощью стишков или танцев. Ван Ибо прочищает горло. Бабушка чуть прищуривается и Ибо кажется, что она говорит одними губами… чампа? Да, 'byams pa*. Любовь. Сострадание. Ибо коротко обводит губы языком и едва заметно кивает. — Для начала… хочу сказать спасибо за то, что позволили мне высказаться, помогли устроить пострадавшего и отдельное спасибо Сонджу за то, что когда-то решился заняться медициной и теперь смог залатать чужой бок и мою руку. В каком-то смысле, ты даже получил редкую возможность попрактиковаться, скажи? [смешки] М-м. Да. Мой дедушка всегда говорил, чтобы я обнимал свои страхи. Большинство из вас знают: я жутко боялся и до сих пор боюсь многих вещей. Темноты в детстве, жуков-носорогов и падальщиков, того, что моя мама узнает, что я пробил себе ухо. Привет, ма. Ты уже это знаешь, и, как видишь, ухо мне отрезать не пришлось и ничего не нагноилось. М-м. В данный момент мне довольно страшно. Я боюсь, что мы, как община, настолько загнаны в угол своим страхом, что сейчас, когда у нас есть возможность продемонстрировать человечность и достоинство, мы выберем путь, который будет даже хуже, чем тот, что избран городскими. Я боюсь, что пока я тащил этого капитана, чью историю мы не знаем вовсе, мои ребята осуждали меня за этот шаг. И это делает нас не хуже или лучше, а точно такими же, как и те, кто за пару сотен стреляет из гамма-пушек по нашим телам. Но я верю, что дело было просто в досаде насчёт того оленя, правда. Мне жаль, что мы его упустили. Но, может, мы сумели поймать нечто большее, чем просто хорошая дичь для ужина? Это возможность вспомнить, кто мы есть. Я без понятия, какие слова помогут сейчас. Всё, что я знаю, так это то, что я поступил правильно, когда вытащил этого человека из шаттла и дотащил до наших земель. Звучит так, словно он был жутко тяжелый, отчасти, так и было, но… в общем. Да, он чужак. Да, он городской. Да, он военный. Но мы можем хотя бы выслушать его историю. Птицы Гуаньинь просто так не падают в лесной чаще. Мы отличаемся от мира внутри стен тем, что остались людьми, мужественно принимая свою сущность. Мы потомки тех, кто не пошел по легкому пути. И, судя по всему, этот человек тоже избрал для себя другой путь. Если это как-то повлияет на ваше решение, хочу донести мысль, что этого пилота зовут Чжань. И в его крови нет Эфира. Это проверенно лично мной и не думаю, что он будет против сделать общий тест. Это уже, как минимум, интересно. Сам я воздерживаюсь от голосования, так как являюсь заинтересованной стороной. Спасибо ещё раз, что дали мне выступить. Ибо заканчивает скомкано, потому как видит, что его подопечный, укутанный в черный балахон, подкрался к краю задних рядов и опирается о дерево. Рядом стоит Сонджу, готовый подхватить в любой момент, но это всё равно неправильно. Этот идиот должен лежать и крепко спать. На дубовый стол у трибуны ставят красную чашу, куда каждый должен кинуть белый либо черный камень. Белый — согласие на то, чтобы пилот остался в Лояне, черный — чтобы убирался. В зависимости от решения, позже будут обсуждаться его детали. Община гудит, все переговариваются, у каждого в руке свои камни, многие крутят их между пальцев, кто-то уже подходит ко столу, кто-то ещё будет долго думать. Ибо пробирается ближе, кивает Сонджу. Тот бросает «я пытался остановить этого буйного» и уходит, чтобы переговорить с Исюанем. Скорее всего вся молодежь проголосует за то, чтобы пилот остался. Ибо чувствует неловкость, смотря на капитана. Сейчас ощущается, что тот его выше и в целом, он выглядит как-то… утонченно и благородно? Ибо помнит его другим, но в то же время — он точно такой же. — Тяжелый, значит. Ибо пожимает плечами. Голос у пилота мягкий и хриплый. Он прикрывает глаза, сложив руки на груди. — У вас тут приятный шум. Не такой, как в городе. Сомнительный комплимент, но пусть. Ибо встает рядом, опирается на тот же ствол, вытянув ноги, и сует руки в карманы куртки. Ему немного стыдно от того, что капитан слышал его путанную речь, и это немного раздражает. Чжань снова подает голос: — Так почему ты помнишь меня, Ван Ибо? — М-м. Ты исправно снился мне много раз, так что, это ты и виноват. Не давал о себе забыть. Ибо чувствует, что на него смотрят. Чжаню нужно отдыхать и набираться сил, а не торчать здесь. Желание увести его насильно жжется, но Ван Ибо ничего не предпринимает. Следующий вопрос — скорее шелест с чужих губ. — Снился? — М-гм. Странные сны, в общем-то. Какие-то… бытовые вещи. Просто ты. Ходишь, ешь, говоришь с кем-то. Иногда… что-то совсем странное. Ты плакал. Много плакал в последнее время. В моих снах, в смысле. Как кто-то из городских может позволить себе такую эмоциональную реакцию из, как это у вас называется… негативный спектр? Чжань молчит. Ибо чувствует себя идиотом ещё больше, прочищает горло и смотрит на толпу. Многие бросают на них короткие взгляды, но Ибо не видит в них вражды. Опасение — да, немного. Но больше всего — любопытство. Отличительная черта всех Лоянцев, будем честны. — Я действительно много плакал. В последнее время. Но не думал, что кто-то будет в курсе. Это… странно. Наверное, это моя вина. Такое бывает, но… обычно, между близкими людьми. Ибо хмурится. Он всё же смотрит на Чжаня. Тусклый свет от фонарей, отблеск от костра. Ибо заглядывает в чужие глаза. Огромные, считай такие же, как были у этого оленя сегодня днем. На мгновение кажется, что у них нет зрачка. — Твоя вина? — Я сделал тебя своим маяком. Ван Ибо не успевает спросить, что это значит. Его бабушка объявляет начало подсчета голосов и просит всех сохранять тишину.