Kingdom of Cards: The legend of Dignity.

x x x 5.

But you don't know what hell you put me through To have someone kiss the skin that crawls from you To feel your weight in arms I'd never use It's the god that heroin prays to — Hozier

Вэйвэй помнила момент, когда поняла, что её сын вырос. И было это задолго до того, как ему обрезали белокурые локоны. Что-то поменялось в его взгляде, наивность уступила место серьезности и сомнению. Ибо стал меньше удивляться миру вокруг и все чаще ждать от него подвоха. Благо, что это лишь дразнило его и вызывало бурную реакцию, а не служило поводом для того, чтобы закрыться. Она наблюдает за ним на расстоянии, прислонившись к дереву, удерживая в руках корзину с фруктами. Ей подумалось, что пилоту наверняка захочется перекусить, а сам он такой вежливый и старательно-отстраненный, что вряд ли попросит. После какой-либо травмы, чтобы помочь себе поправиться, нужно есть много фруктов и пить теплую воду. Ибо садится на ступеньки трейлера и возится с листком бумаги. Редкая игрушка, которая по нраву детям куда больше, чем очередной гаджет. Вэйвэй улыбается с нежностью, и все же решается подойти. — Не получается? Корзина с фруктами была пристроена у ступеней, Вэйвэй садится рядом с сыном и забирает из его пальцев листок. Ибо пытался сложить из него то ли птицу, то ли кораблик. Трудно сказать. Вэйвэй собиралась сделать лилию. Ибо коротко смотрит на неё, и тут же переводит взгляд на пальцы. У Вэйвэй получается намного лучше, кажется, что это не требует никаких особых усилий. Сложить пополам по диагонали, затем в обе стороны, словно открытку. Расправлять все это на колене не очень удобно, но Вэйвэй не отвлекается, продолжая оставлять на бумаге изгибы, складывать, загибать и раскладывать в уже другой форме. Ибо следит за ней, и вот сейчас ему словно снова лет шесть и он искренне считает свою маму волшебницей. Почти что так. Оригами требует терпения, смелости и тренирует образное мышление. А это очень важно для того, чтобы выжить. — Ты знаешь, что солнечные… — …батареи в космосе были придуманы с помощью оригами. Как и ещё множество вещей, связанных с космосом. А ещё с оптикой. И в медицине. — Такой умный у меня. А что самое главное в оригами, м-м? Вэйвэй осматривает результат своей работы и вручает цветок сыну. Тот усмехается, поглаживая бумажные лепестки, а затем пристраивает лилию в волосах матери, аккурат за ухом. — Оригами — оплот рациональности. Четкое подчинение законам геометрии и ни одного лишнего действия. Мой голос достаточно похож на отцовский? Вэйвэй усмехается, потрепав Ибо по щеке и вздыхает, убирая цветок из волос. — До пугающего похож. — Он все ещё злится? — Ты же его знаешь. Он просто беспокоится о тебе. С тех пор, как мы узнали, что тебя ждёт, его тревога только усилилась. А тут… такое приключение. Ибо поджимает губы и кивает пару раз, обнимая колени. Он уже убрался в трейлере, выбросил кучу лишнего мусора, ведь этот прицеп использовался больше как кладовка для всяких безделушек. В том числе и для стопок бумаги. Раньше в нем жил один старец, поговаривали, что японец. То ли из-за вида, то ли из-за имени, которым тот назвался — Кэтсу. Он пришел из далеких земель, говорил о себе мало, но очень помогал жителям Лояна. Изобретал всякие удобные механизмы из подручных средств, учил детишек оригами, а подростков — премудростям ловли рыбы сетями. Ибо он нравился, только вот в более осознанном возрасте старика он уже не застал. Вэйвэй снова отдает бумажный цветок Ибо, в этот раз пристроив его на чужом колене. Ибо приходится его взять, чтобы не упал. — Просто приходи на ужин, ладно? — Он ведь голосовал против? Вэйвэй ведёт плечом, наклоняется к корзине, подхватив яблоко. Зеленое и кислое, она вгрызается в его твердый бок и кивает пару раз. В том, что Хань проголосовал против, конечно же было рациональное зерно. И дело не в том, что этот пилот был чужаком. Пугало его влияние на их сына. Нет, Ибо всегда старался быть справедливым, помогал всем, кому мог, и ничего удивительного в том, что он вытащил пилота из шаттла, не было. Зато в его взгляде, в его речи, в тех мелочах, которые выдавали почти что болезненное беспокойство о совершенно чуждом человеке, то, что он сейчас ждал его, словно верный пес — вот это реальный повод для беспокойства. Хань даже всерьез обсуждал вопрос обследования у шамана, только тайно, чтобы не было волнений в общине. Что-то тут не клеилось, но Вэйвэй казалось, тут есть более прозаичное объяснение, чем всякая жуть, которую успел надумать её муж. — Ма. А как ты поняла, что папа… тот самый? Вэйвэй начинает жевать медленнее. Переводит взгляд на сына, чуть прищурившись. Тот смотрит на неё в ожидании, словно сейчас она должна поделиться важной мудростью. Может, и так. Вэйвэй дожевывает яблоко. Она раскусила косточку и теперь на языке горечь с привкусом, напоминающим миндаль. Общая беда и для фруктов, и для орехов, безобидные дозы цианида. Правда, если собрать пару килограмм таких косточек, то можно вывести и эссенцию яда. — В начале… я думала, что мы друг друга ненавидим. Любое его слово цепляло меня, и я не оставалась в долгу. А потом как-то задумалась… почему? Почему мне так важно, что он подумает или скажет и почему меня так раздражает и бесит, если он не замечает чего-то или не обращает внимание? А потом… он как-то просто обнял меня, когда было очень паршиво. И тогда я поняла, что хотела бы, чтобы именно он обнимал меня в такие моменты до конца моих дней. — Мне сложно представить вас ссорящимися. Вэйвэй тихо смеётся и взъерошивает волосы Ибо, напоследок дергая за отросшую прядку, которая отдает нежно-голубым. Она встает, отряхивая колени. — Приходи на ужин, А-Бо. И пилота тоже можешь пригласить. У нас сегодня хот-пот. Ибо кивает, провожая маму взглядом, и вертит в пальцах бумажную лилию. Сяо Чжань пытался откатить назад к тому моменту, с чего все началось. Вот он лежит на странной кушетке у шамана, он водит над ним какими-то травами, от них идет дым и тот постоянно их подпаливает, шепча что-то под нос. Пахнет сандалом, что-то нежно-сливочное. Чжань не уверен. С тех пор, как он сбил свои настройки, отказавшись от пакета премиум класса, ему вообще сложно. Осязать, щупать, пробовать на вкус. Разбираться в ворохе чувств и ощущений. Мысленно он выстроил барьер между собой и миром вокруг, чтобы иметь некий зазор для размышления и анализа. Своего тела, по большей части, и того, что оно ему дает. Но сейчас это делать ещё труднее, ведь мозг все норовит либо снова увязнуть в холоде шаттла, либо… сплестись с разумом Ван Ибо. Последнее — непозволительно. Чжань не был уверен, что шаман поможет с этим вопросом, или хоть чем-то. Пока что все эти странные действия особо не впечатляли. Чжань следит из-под полуприкрытых век, как шаман берет какие-то палочки и теперь поджигает и их. Резкий запах можжевельника и чего-то пряного. Странный микс. Хочется чихнуть, но Чжань сдерживается изо всех сил. — Когда ты родился? — Пятое октября. Девяносто первый световой год от момента… — Значит… Осень. Осенний цветок. Чжаню нечем крыть. Осень так осень, цветок так цветок. Дым от палочек гуще, чем от трав, вьётся под низким потолком шатра, превращаясь в сизый туман. Чжань размышляет, какой материал был использован для таких построек, какая-то очень прочная и пёстрая ткань чёрт знает из чего. Шкуры? Нейлоновый брезент? Лоян удивлял своими масштабами, хитросплетениями технологий и древних традиций. Тут можно было встретить и деревянные лачуги, и постройки из камня. Пару зданий из листов разных металлосплавов. А ещё какое-то дикое количество домишек на деревьях: целая система с переходами, веревочными лестницами, узкими и широкими мостиками, причем всё это из бамбука. У Чжаня даже шея заныла от того, как он интенсивно крутил головой, пока шёл за шаманом. Последний был персонажем странным, таких ещё Чжань не видел. Огромные глаза цвета комбу, немного хищные черты лица, но вместе с тем — пухлые губы. И длинные, медные локоны, которые достигали поясницы и завивались на концах. Было сложно сказать, какого пола этот человек, ведь и голос нельзя было назвать определенно мужским или женским. Бархатный шелест, которому доверяешь сразу же. Фигуру из-под струящейся ткани одеяния определить было не менее сложно. Чжань коротко облизывает пересохшие губы, а в следующий момент прохладные пальцы скользят по его лбу. — Большая рана. Края разорванные, не сойдутся. Почему ты не позволишь её залатать? Само по себе не затянется. Через неё к тебе подбирается тьма и холод. Надо её закрыть. Шаман с искренним непониманием заглядывает в глаза Чжаня и ему сразу же хочется спрятаться. С усилием, он не отводит взгляда, но и не отвечает вслух. Шаману этого и не надо, он только вскидывает карминную бровь. — Ибо такой как я. Это не ты создал связь. Мы умеем это. Ты умеешь тоже, но делал только с мертвым. Это плохая идея, связываться так с чем-то, что не имеет души, а только разум. Опасно. За это приходится платить, это ведь не обмен, ты сильный, раз остался жив. Но этого недостаточно. Просто позволь ему залечить это. Я не смогу, ведь он уже… занял тебя. Место вот тут. Шаман легонько стукает Чжаня костяшками пальцев по лбу. И Чжань с удивлением осознает, что всё это время его затылок сковывала тяжкая боль, гудела и давила собой. А сейчас голова стала легкой, сознание словно прояснилось и даже стало легче дышать, вопреки терпкой духоте. Чжань прочищает горло. — Ты не назвал свое имя. — У шаманов нет имен. Чжань кивает и отводит взгляд. Шаман просит его закрыть глаза и полежать спокойно, он собирается «вывести остатки дряни» из его тела и разума. Скоро ему станет намного легче. И это было правдой. Когда Чжань наконец-то вышел из шатра, Лоян окутали сумерки. Он смутно помнил направление, куда ему стоило идти, чтобы добраться до трейлера, так что ничего удивительного в том, что Ибо окликнул его фразой «не туда». Тот сидел неподалеку, прямо в траве, вертел в руках какой-то странный цветок. Абсолютно белый. Чжань подошёл ближе и указал на него. — Это что за растение? — Это не растение, это бумага. Цветок из бумаги. И ты не хочешь знать, из чего мы её делаем. Чжань вскидывает брови, но соглашается. Он коротко оборачивается на шатер, затем снова смотрит на Ибо. Чжань не знает, стоит ли начинать эту тему так, но всё же решается: — Шаман… сказал, что ты такой же, как и он. Ибо поигрывает бровями и протягивает ему «цветок из бумаги». Чжань берёт его, чтобы медленно ощупать и осмотреть. Правда бумага. Он, опять же, видел такое только в старых фильмах либо читал, когда проходил курс истории. Потенциальный физический носитель информации, самый древний на планете. Удивительно. — Так и сказал? И что, мы правда похожи? Однажды проснусь, а у меня волосы до жопы, представляешь? Кошмар. — Он сказал, что ты… сделал что-то. Связанное со снами, как я понимаю… Что это был не совсем я. — Оу. Ясно. Наверное. Ибо встает с земли и отряхивается, сует руки в карманы и кивает в сторону мощеной камнем улочки. Таких в Лояне много, как и троп из дерева. Вдоль них стоят толстые столбцы бамбука, на верхушке которых установлены фонари. Вокруг каждого вьётся разноцветная мошкара, очарованная светом. Чжань думает, что в мегаполисе насекомых нет. Как и голубей, воробьев и бездомных кошек с собаками. Вся живность цифровых городских гигинатов — объемные голограммы. Чтобы было меньше мороки. Заводить настоящее животное очень редкое желание. Разве что если модифицированное, чтобы не требовало ухода за собой. Чжань равняется с Ибо, они идут достаточно медленно. Тот кивает паре прохожих, затем заворачивает за угол. Чжань всё вертит бумажный цветок в пальцах, чтобы не смотреть на Ибо так часто, как хочется на самом деле. Тот начинает говорить, тихо и размеренно: — Через год я должен пойти учиться к нему. Это… не частое явление. В вашем мире это называлось бы мутацией, в нашем — даром. Но я ничего не умею делать осознанно, пока что. Я даже не определился в том, хочу ли этого, но на самом деле у меня нет выбора. Это редкость, как я уже говорил, удача, что так вышло. Удача для всего Лояна. И большая ответственность для меня. Извини, если это тебе как-то… мешало. — Нет. Это помогало. Я сам… это выбрал, отчасти. Шаман сказал, ты можешь помочь… с травмой. — Хорошо. Разговаривать трудно. Ибо не уверен в своих словах, вернее в том, что его правда понимают. И всё это дико смущает. Как объяснить всё это человеку, настолько бесконечно далекому от собственного мира? И как понять его, если все твои клочки знаний о том, как живет кто-то вроде него, построены на предположениях? И эта штука между ними… это из-за его неосознанных действий? Считается ли это тогда чем-то настоящим? Ибо хмурится. — Я хотел позвать тебя на ужин с семьей, но на самом деле не считаю это крутой идеей. Есть одна получше. Сейчас я проведу тебя до трейлера, покажу всё там. Потом пойду на ужин, но вернусь, чтобы забрать тебя. И познакомлю с ребятами. Если ты не против. И мы все поговорим нормально… расслабимся. Вы только Эфиром закидываетесь по жизни или есть что-то вроде… медовухи? Чжань вскидывает брови, смотря на Ибо. Тот замедляется окончательно и смотрит на него в ответ. Они стоят у начала площади Общих Собраний. Мимо пробегает детвора с какими-то странными игрушками и флажками. — Медовуха? Это какое-то животное? Ван Ибо улыбается и это заставляет неосознанно отзеркалить эту улыбку. — О, господин Сяо. Как мало вы знаете о жизни. Так что вот. Чжаню казалось, что он только вышел из шатра, а в следующий момент уже был втянут в какое-то странное действо. Момент с разговором, то, как он рассматривал вещички в трейлере и пытался понять, как работает лейка для душа (он направил её себе в лицо и его обдало ледяной водой, незабываемые впечатления), всё это постепенно блекло. Воспоминания и фантазии путались, в реальность возвращали только касания. Как сейчас, когда Ибо хлопает его по колену. — Ты можешь не отвечать на эти дурацкие вопросы, Чжань. У Сынёна язык без костей. — Но ведь в языке и правда нет косточек… Дружная волна смешков, Чжань чувствует, что у него немного горят щеки, но он улыбается. Оказывается, очень приятно быть забавным для других. Они сидят небольшой компанией вокруг костра, видимо, это близкие друзья Ван Ибо. По кругу из рук в руки переходят стеклянные бутылки. В них разная медовуха. Это такой напиток, от него сладко и приятно кружится голова, это совсем не похоже на эффект от Эфира, там «радость» и «счастье» находят на тебя с неотвратимостью аэро-локомотива, не оставляя выбора. Ему пытались объяснить что-то про дрожжи и мёд, почему-то потом всё перешло на обсуждение пчёл, а Чжаню просто нравились все эти слова и то, что их используют в контексте реальности, а не исторических сводок. После глотка пятого барьер между его телом и миром рухнул окончательно, и он просто сразу же говорил, что думает или даже делал. Как сейчас, когда положил свои пальцы поверх ладони Ибо на своем колене. Вэньхань, как раз тот, кто помогал его тащить, вытирает рот тыльной стороной ладони и неожиданно звучно объявляет: — Так! Ладно, народ! Правда или действие! Начнем с Чжаня! — Небо, нам же не по десять лет уже… — Ибо, хватит ворчать, ты же обожаешь эту игру, не выпендривайся. Так. Чжань. Правила игры просты. Мы идем по кругу, как и эта бутылка. Ты выбираешь, сказать правду или совершить действие. В зависимости от этого тебе либо задают вопрос, либо говорят что-то сделать. Если ты отказываешься, тебе приходится делать три больших глотка медовухи. Все ясно? Чжань немного тормозит, прокручивая правила в своей голове, а затем кивает. Звучит интересно. Более того, он сможет задавать вопросы Ибо! Это же гениальный способ как-то… как-то наконец-то их задать, да? Справа сидит Исюань и он начинает первый раунд игры. — Итак. Чжань. Правда или действие? — М-м. Правда. — Ты когда-нибудь целовался? В плане. Говорят, городские вообще не по этой части и это что-то вроде позора, ощущать желание целоваться или типа… — Да, целовался. Этот короткий ответ провоцирует взрывную волну удивленных охов. Все пялятся на Чжаня в ожидании, Исюань даже жмакает его за плечо пару раз, так что пилот практически чувствует потребность пояснить: — Это правда, что проявление физического подавляется и не признается. Мало кто действительно занимается… сексом или похожими практиками, в том числе и поцелуями. С другими людьми. Секс утратил свою функцию, а удовольствие можно получить и иными способами. Не так… затратно. Такая философия. Браки же существуют скорее как взаимовыгодный и комфортный симбиоз, а потомство заводится как… — Так, всё-всё. Это всё понятно. Так как ты умудрился с кем-то засосаться? Это была виртуальная реальность в борделе? Я был в одном таком! Все так смешно трахают воздух, на самом-то деле, но это если не в капсуле лежать, как я понял… — Сынён. Мы все двести раз слышали историю о том, как ты был в таком борделе, заткнись уже. Чжань посмеивается и делает пару глотков медовухи, но оказывается, от него все ещё ждут ответа. Ладонь Ибо с его колена куда-то исчезла, но сейчас почему-то кажется ошибкой посмотреть на него. — Нет, это не была виртуальная реальность. Это был человек. И это было лишь один раз в жизни. Но, кажется, это уже слишком много вопросов. Моя очередь? Чжаню хватает одобрительного гула и пару утвердительных кивков, чтобы повернуться к Ибо с чистой совестью. Тот смотрит на него в ответ с легким вызовом и тенью усмешки на губах. — Правда или действие, Ибо? — Правда, Чжань-гэ. — Так тебе, получается, было где-то шестнадцать, когда ты всунул мне в рот свой язык и тот шарик? Исюань рядом с Чжанем выпрыскивает несчастную медовуху из своего рта, и если за минуту до этого ребята и испытали удивление, то сейчас, когда картинка неожиданно сложилась слишком уж ярко, это уже был настоящий шок. Сынён задушенно сипит «Ибо, какого хрена?!», Сонджу не может перестать ржать, в то время как Вэньхань озабочен спасением жизни — Исюань все никак не может откашляться. Ибо смотрит в глаза напротив, сначала делает глоток медовухи, а потом кивает. И почему-то смеётся, когда Чжань ворчливо добавляет «небо, что с тобой было не так, Ван Ибо?». Будто сейчас с ним всё абсолютно в порядке и он совсем не думает о том, чтобы повторить, только в этот раз без всяких шариков из тапиоки. Особенно когда Чжань так облизывает свои губы после очередного глотка. — Ложись. Вот так. Капитан перебрал, да? Чжаню не хочется лежать. Медовуха или Ибо, а может всё вместе, влияли на него странным образом. Его только научили танцевать, показывая, как можно достичь состояния Эфира без Эфира, и Чжань был уверен — это и рядом не стояло с этими проклятыми черными капсулами. Это счастье было… словно жидкое золото по венам? Мягкое и горячее. В него можно было укутаться, как сейчас в руки Ибо. Тот пахнет мятой и почему-то малиной. Чжань утыкается в чужую шею, потому что это самое естественное движение, какое только может существовать во Вселенной, когда тебя так бережно прижимают к себе. Может, конечно, дело в том, что кровать очень узкая, а сам Ибо не хочет идти домой. Но всё равно. — Мне страшно засыпать. Вернее, не страшно сейчас, но вообще… страшно. Я могу снова… вернуться в шаттл. — Не вернёшься. Я держу тебя. — Но я люблю им быть. Шаттлом. Люблю летать. Это такая свобода. Полет. — Я знаю. Я видел. — Ты видел? — Во снах. И чувствовал, как чувствуешь это ты. Чжань приподнимается, чтобы посмотреть на Ибо. На того медовуха действовала как-то иначе. Он становился тише, его жесты — более тягучими. Как сейчас, когда он плавно вскидывает руку, чтобы зарыться пальцами в чужие волосы, зачесывая их назад. — Хочу тоже почувствовать что-то, как чувствуешь ты. — Ты уже начал. Когда перестал пить Эфир. И сейчас тоже. — Хочу больше. Но не знаю как. Ибо усмехается, его ладонь оказывается на прохладной щеке Чжаня, большой палец мажет по губам, ощущая их тепло и влагу, затем касается родинки под нижней. Ван Ибо убирает руку, тянет Чжаня вниз, а затем сгребает его в объятия, чтобы самому уткнуться носом куда-то в грудь. Чжань пропах костром и медом. — Когда-нибудь я тебе покажу, когда сам пойму как. Дай мне немного времени. Чжань выдыхает «хорошо» и закрывает глаза. Впервые за долгое время, обоим не снится ничего, кроме бархата тьмы и теплых отсветов костра где-то в её глубинах.