Kingdom of Cards: The legend of Dignity.

x x x 9.

Мир — это одна большая паутина, и никто не может прикоснуться к одной нити, не потревожив остальные. — Джордж Мартин

Лоян Страх перед неизвестностью. Нас пугает отсутствие контроля над своей жизнью, но разве мы контролируем её хоть когда-нибудь на самом деле? Не говоря уже о чужой жизни. Или смерти. Что это такое, как не тот же страх перед чем-то, что нам неизвестно и неподвластно? Почему мы также не боимся жизни, она не менее непостижима, нам ведь только кажется, что это так? Но даже за тысячи и тысячи лет существования, человечество подобралось к её понимаю лишь на крупицы, которые мы так бережно сохраняем и передаем из поколения в поколение, в надежде, что это поможет достичь большего. Но, как известно, чем больше мы думаем, что мы знаем, тем яснее становится: мы не знаем колоссально много и вряд ли способны когда-то действительно осознать масштабы и смысл существования всего того, что обнаруживаем, и что существует и без нас. Шаман легонько бьет его своей палкой по голове и Ибо заставляет себя медленно выдохнуть. Ладно. Это всё ради Чжань-гэ. Надо сосредоточиться. Эта философия его скоро добьет, но о чем ему думать, если о нем — нельзя?! Ибо уже даже не хочется вмазать ему с разворота. — Ты должен сконцентрироваться, что бы ни происходило вокруг и что бы ни творилось с твоим телом. Должен продолжать тянуться. Не представлять его, не вспоминать его, а тянуться к его сознанию через время и пространство. В данный момент, в этот конкретный отрезок, не зная, где он и что делает. Это вообще не об этом, понятно? Пробуй. Вы завязаны друг на друге, а значит — есть друг в друге постоянно. Это не поиск чего-то вне, это внутренний поиск. Я продолжу зудеть на ухо и тебя бить. — Ты уверен, что просто не ловишь кайф от этого? Ибо слишком долго молчал, так что голос хрипит. Он слышит смешок шамана, а затем палка бьет его в живот. Довольно ощутимо, но терпимо. Хенг продолжает: — Не существует тебя, твоего тела, твоих мыслей. Ты — ориентир. Ты должен потянуться, дернуть, обозначить себя. И это уже его дело — откликнуться. — А, то есть, даже если я его дергаю, он может просто решить не ответить? Обосраться мож… Очередной удар приходится по жопе, Ибо прочищает горло. Концентрация. И не думать о Чжань-гэ. Хоть это всё ради Чжань-гэ и из-за Чжань-гэ. Ван Ибо хочется сесть в траву и поорать часок другой, но вместо этого он только плотнее сжимает губы. Шаман кружит коршуном вокруг него, то поёт дурным голосом, то за уши дергает. Сейчас вот ущипнул за щеку, как часто делал, когда Ибо был ещё совсем мелким. — Давай же. Он в тебе есть, как и ты в нём. — Возможно, это основная проблема? — В смысле? Ибо вздыхает и открывает глаза. Солнце ушло за тучи, волосы Хенга развеваются на ветру вместе с его алой лентой, густо пахнет травой в смеси с петрикором, а значит — скоро хлынет дождь. Ледяной, как часто бывает в это время. И никто из них с холмов не уйдет, Шаман наверняка решит, что это отличный способ дополнительного раздражителя, и будет Ибо медитировать дальше. — В смысле никто из нас друг в друге не был. Глаза Шамана прищуриваются и в следующий момент палка упирается в лоб Ибо. — Урезонь мысли о своем дружке в штанах, Ибо. Это хреново, что вы не… успели, было бы легче, если бы этот вопрос был для тебя решен, ты бы проще сосредоточился. Понимаю, тебе только восемнадцать, а влечение к… не так важно. Но придурка в себе надо придушить сейчас, иначе ничего не выйдет. — Так значит, ты тоже со своим мудаком шпили-вили делал? Ван Ибо расплывается в улыбке. Палка бьет его в живот опять, но Ибо перехватывает её сразу же после и дергает на себя. Ему откровенно надоело прикидываться деревом, так что размяться он был бы не прочь. Шаман все равно побеждает, Ибо валяется на спине и пытается отдышаться, пока Хенг иронично наблюдает за ним, устроив ногу на его груди. Он вскидывает голову, осматривая небо. — Дождь начинается. Чудесно. Я схожу за зонтом, а ты продолжай сидеть. Я ясно изъясняюсь, А-Бо? — Яснее некуда. — Вот и хорошо. Что и требовалось доказать. Ван Ибо старается. Мысли так, чтобы слова потеряли смысл. Никогда в жизни он не слышал ничего более нелепого, и ему кажется, что чем больше усилий он тратит на это, тем хуже становится. Как можно перестать думать о том, где Чжань? Что он делает? Сопоставлять куски из снов с реальностью, гадая, что часть собственного воображения, а что — правда было? Он пытал Хенга несколько дней подряд, уверенный, что тот знает куда больше, чем делает вид. Надо было видеть его лицо, когда Ибо спросил «а что такое Дельта-Вега-13?». Последние сны Ибо только про это. Как, видимо, и все мысли Сяо Чжаня где-то там, хрен знает где. Ибо даёт себе передышку, трет лицо, затем шею. Синяки от палки ноют по телу, как и поясница в принципе, но он игнорирует это. Искать внутри себя. Ибо размышляет об этом пару минут, затем стягивает со своих запястий кожаные браслеты, отбрасывая их на траву рядом. Белесые разветвления шрамов по кистям. Ибо подносит левое запястье к губам и едва ощутимо ведет ими, ощущая рельеф следов по коже. Шрамы, которые оставляет леска наручников, всегда что-то среднее между фигурами Лихтенберга и обычными следами ожогов. Последнее сошло, первое — просто побелело со временем. Это хорошо, иметь что-то на своем теле в качестве напоминания. Ибо нравится. Но он бы хотел, чтобы у него было и что-то ещё, при этом не обязательно, чтобы этому предшествовала боль. Ибо чувствует первую каплю дождя кожей, тяжелая и холодная, она упала аккурат на шейный позвонок, пока он лелеял свою руку, склонив голову. Ощутимый контраст, по телу проходится дрожь. В следующий момент ливень хлынул стеной. Ван Ибо ничего не предпринимает, просто усаживается в позу лотоса, как и говорил Шаман, закрывает глаза и медленно выдыхает. Вода стекает по лицу, одежда полностью промокла. Мысли бессвязные, перетекают из одной в другую, у Ибо нет сил на то, чтобы обращать на них внимание. Все идет, как идет. Пока среди них всех он не слышит четкое, сказанное не своим голосом: — Ты заболеешь. На секунду Ибо прошивает страх. Связь слишком хрупкая, его запросто может выкинуть, но каким-то чудом это не происходит. Он не чувствует холода, не думает о своем теле вовсе. Он сосредоточен вокруг этого голоса, мягкого и низкого сейчас. Может, он перестарался и это, всё же, игра его собственного воображения? — Нет. Это я. Ибо думал, что захочет спросить первым делом о том, где Чжань-гэ, но сейчас понимает, что в этом нет смысла. Кажется, его мысли просто проецируются в голову пилота, так что нет необходимости их оформлять. Ибо позволяет увидеть свою глухую злость, бесконечную тоску, смятение и безоговорочное принятие. Он не уверен в том, как именно Чжань считывает это, но четко слышит судорожный выдох и глухое «прости». На передний план выплывает что-то вроде воспоминания. Ибо улавливает голос Хенга. «Но он не вернётся, если уйдет с тобой сейчас». Что-то про Лоян. Медный кулон с головой быка отблескивает на солнце, прежде чем Чжань вешает его себе на шею. Хорошо, Ибо может понять. Он чувствует, как постепенно его затапливает чем-то теплым, словно он погружается в горячую ванну. Это безопасно. Это тепло. Этому можно довериться. Ибо не хочет лишиться этого ни при каких обстоятельствах. Он слышит приглушенный смешок, и это немного смущает. Он слышит «я вернусь в Лоян, всего пару дней». Ибо хочется просто ответить достойным «жду», но правда заключается в том, что в этом пространстве невозможно скрыть вообще ничего, особенно, если у тебя такой хреновый опыт по части контроля. Его «жду» превращается в искры жара по телу, это что-то древнее и изнывающее, оно жаждет, чтобы его пилот оказался физически рядом как можно быстрее. Ибо хочет убедиться, что тот в порядке, желательно — ощупать всего и не отпускать, какими бы ни были благородные предлоги. Этот голод, глухой и пронизывающий, пугает и самого Ибо. Он поспешно захлопывает трансляцию этой черной дыры в себе, пока она не затянула обоих во что-то не очень хорошее. Оказывается, что стыд — это кислый вкус и ощущение ошпаренного желудка. Ибо робко тянется, как ему кажется, туда, где сейчас должен быть Чжань. Теперь ему страшно, что он разорвал эту связь, но голос Чжаня звучит на фоне полнейшей тишины в собственных мыслях. — Поверь. Я ощущаю то же самое и куда сильнее. Ван Ибо верит. Когда связь рассеивается, он чувствует себя опустошенным, но сейчас это не кажется таким уж страшным, потому что… это тепло. К нему можно вернуться и ощутить просто сейчас, даже без голоса Чжаня. Где бы он ни был. Ибо почти что уверен, что все будет в порядке. Они будут в порядке. Странно. Шум дождя все ещё слышен, но тело не ощущает его вовсе. Ибо открывает глаза. Шаман стоит перед ним, держа над обоими карминовый зонт. Самодельный. Рукоять — вишневое дерево, плотная ткань купола — шелк, пропитанный гидрофобным раствором, и подкладка из плотной бумаги, вымоченной в масле туна. Именно на ней изображено множество мелких иероглифов, но видны они только если вскинуть голову, находясь под защитой зонта. Ибо не нужно говорить вслух, что у него получилось. Хенг расцветает в улыбке, искренней и не похожей на обычную усмешку. Нечастое явление. Ван Ибо улыбается в ответ. Цзянсу, Сучжоу 姑苏区 Они прибывают в пансион глубоко заполночь. Хоть Чжочэн и уверял, что адмирал их ждет, встретили их ученики, сказав, что господин Хань Фэй прибудет к утру. Поездка измотала всех, правда, Чжань смог урвать кусочек сна. Который обернулся довольно интенсивным ментальным диалогом с Ван Ибо. Когда связь нарушилась, Чжань ощутил потерю масштаба лишения собственного куска тела. Хотелось бы верить, что в следующий раз будет полегче и сам Ибо перенёс это менее болезненно. Чжань уже не отмахивался от того, что это для него — приоритет. Вот так просто. Они ехали самым длинным путем на поезде старого образца за смешные деньги, в месиве из тел городских, как это обычно и бывает. Чтобы меньше привлекать к себе внимания, конечно же. Чжаню казалось, что он пропах кислой капустой и чем-то жженым: по вагонам умудрялись ходить и продавать зажаренных цыплят и какие-то пирожки, всё это из бракованного сырья, которое скупали по дешевке торговцы уличных забегаловок. Вещей с собой было мало: элементарные средства гигиены, банки эфира для каждого (благодаря неиспользованному запасу пилота, остальные были обеспечены надолго), что-то из сменной одежды. Чжань раскладывает свои пожитки, берёт белую футболку и мягкие шорты, собираясь в душевые, но на половине пути что-то заставляет его свернуть. Вскоре он выходит из здания школы. Он идет по тропе, которая освещена меньше остальных. Проходит через бамбуковую чащу, уверенный в своей памяти. У холодных источников освещения слишком много. Над гладью воды высоко зависло несколько белых шаров, наполненных светодиодами. Чжань аккуратно складывает вещи, раздевается, коротко шипит, когда цепочка проходится по шее. Он проверяет кулон, невольно гладит его кончиками пальцев, пока задумчиво погружается в воду. На пару секунд тело сковывает до боли, Чжань прикрывает глаза и старается дышать размеренно. Да, порой он скучал по настройкам, но пора брать ответственность за свою жизнь полностью. На самом деле желание отказаться от них преследовало Чжаня со дня испытания в экосистеме Пустыня-4. Он выжил, показал лучший результат за историю академии, и не мог не задаться вопросом — на кой черт ему это, если естественный опыт куда насыщеннее и важнее? Да, это нередко больно, но благодаря этому можно многое узнать. О себе в том числе. И каждый раз, когда ему казалось, что он не сможет, его собственное тело удивляло его. Боль всегда отступает. Чжань открывает глаза, проходится кончиками пальцев по воде. Он проплывает до середины, вскидывает голову, наблюдая за белоснежными сферами света. Точно такие же фонарики, но меньше, они помещали в бумажные конусы в детстве. А затем отпускали ввысь, загадывая желание. Чжань помнит: его желанием было путешествовать по Вселенной, летать так много и так далеко, как только возможно, изучая другие миры и рассказывая о них людям. Довольно обыденное призвание для мальчишки шести лет, разве нет? Вот Зои всегда хотела быть врачом, Ченг — вывести динозавров заново, а Чжочэн, ну… обычно он мечтал быть Владыкой Вселенной из комикса про инопланетян. Как видно, они практически добились своего. Когда Хань Фэй выплывает в паре метров перед ним, Чжань не сдерживает короткого вскрика. Всё же, отказ от настроек имеет определенный минус: тебе недоступно торможение неуместных и мгновенных реакций. Неловкость. Чжань знал о ней не так много, но определенно мог соотнести эту ситуацию с конкретно этим чувством. Очень интересно. Теперь, когда Чжань и сам лишен искуственной призмы, через которую воспринимал жизнь, он мог замечать определенные оттенки в эмоциях и словах других людей. Например сейчас адмирал явно потешался. Очень глубоко, не выдавая это ни единой мимической мышцей своего лица, но это веселье в глазах… — Нам сказали, что вы прибудете только утром. — Да. Так и есть. Очаровательно. Чжань прочищает горло, трет ладони о колени, затем принимается разливать чай. Не реплицированный, что немаловажно. Только сейчас до Чжаня дошло, что вся еда в пансионе никогда не была продуктом сырья и это занимательная деталь. Но он искренне благодарен, что свое детство провел, поглощая настоящую еду. Даже если в манке были комочки. Правда, холодный суп из баклажанов он не простит никому и никогда. Они сидят на главной кухне. После инцидента сказано друг другу было не так уж много. Но разве могло быть иначе? — Чжань. — Адмирал. — … — Я вылезу, пожалуй. — Конечно. — Да. — Чай? — Что? А. Чай. Да, чай. Апогей душевности между приемным отцом и сыном, не иначе. Это забавно. Чем старше Чжань становился, тем холоднее был с ним Хань Фэй. Раньше Сяо Чжань предполагал, что дело в ответственности и в том, что Хань Фэй просто требователен ради его блистательного будущего. Но сейчас он не уверен вообще ни в чем. Чжань аккуратно ставит чайник и берёт пиалу, грея о неё руки. Хань Фэй поступает также. Синхронный глоток, не менее синхронное возвращение нефритовых пиал обратно. Тишина. Чай на вкус оказывается чем-то цветочным и немного терпким. — Я могу… задать пару вопросов? Или лучше дождаться утра, когда вы введёте в курс всех нас вместе? Чжочэн говорил, что весь архив хранится в бумажном виде. — Да. Верно. Чжань опускает взгляд. Он трет пальцем едва заметный скол на пиале. — Я… недавно вспомнил кое-что. Маму. И голос, который говорил ей, чтобы она уходила. И… она оставила меня. Ушла. — Цзансэ спасла тебя, оставив. И погибла сама, как и твой отец. Чжань чуть морщится, коротко смотрит на адмирала, отводит взгляд и откидывается на спинку стула, смотря уже спокойно и прямо. Он начинает размеренно, но под конец его словно прорывает, только неловкости он уже не чувствует: — Хочу знать всё. Про родителей. Про Дельта-Вегу. Про программу пилотов, генетические эксперименты, про тебя. И, мне кажется… Нет. Я знаю, кто мой второй пилот. Но это просто невозможно и сложно. Я не понимаю, как это работает. Это пугает, я боюсь навредить. Я не могу разделить эти чувства к нему на составляющие, так должно быть? Это слишком сильно. Невыносимо даже. И что? То, что я чувствую, это просто тупо генетика? Это не потому что… потому что он просто мне нравится или что-то вроде? Как это бывает обычно? Это только по этой причине? Если убрать это каким-то образом, я перестану быть настолько синхронизированным с Гуаньинь… это ведь словно основа, на которой строится вся моя личность. Но… если убрать… то я и его перестану чувствовать? И всё вот это — к нему? Он снится мне. Он постоянно в моих мыслях. Мне кажется, что я схожу с ума. Фэй-гэ, мне просто… я взорвусь скоро. Я хочу знать всё. Хань Фэй медленно кивает и добавляет куда тише, прежде чем сделать ещё один глоток: «имеешь право». Молчание. Чжань проходится кончиками пальцев по дубовой столешнице, в ожидании. Хань Фэй ставит пиалу обратно. Все ещё тишина. Чжань вздыхает. На деле это звучит так беспомощно, а ведь задумывалось серьезной репликой, но ему плевать: — Я имел в виду, что хочу знать всё сейчас и жду… рассказа? — Сначала стоит допить чай, А-Чжань. Иррационально, но от простого «А-Чжань» становится как-то теплее и легче. Пилот кивает и возвращается к своей пиале. Оказывается, все ответы, что были так ему важны, всю жизнь скрывались у самого истока.